Святослав Яров – Островская быль (страница 3)
– Не велика заслуга, – процедил сквозь зубы немец. – Мы бы тебя и так взяли… – и выдержав томительную для Воронова паузу, небрежно бросил: – А вот островское подполье – совсем другое дело!
– Расскажу всё, что знаю, – поспешно уверил его пленник.
– Знаю, что расскажешь. Да стоит ли твоя информация жизни?
– Всё, как на духу, расскажу, – продолжал талдычить Воронов.
Его бил озноб, и, кажется, он был близок истерике.
– Только не убивайте! – взмолился беглый лагерник.
– Там видно будет, – буркнул себе под нос Шрауф.
Поплыл, удовлетворённо констатировал он про себя. Выложит всё от и до. Вопрос, много ли он знает? И обернувшись к Мольтке, приказа по-немецки:
– Я срочно отбываю в Остров. Этого забираю с собой. Выделите мне десяток людей для охраны, а сами заканчивайте здесь и возвращайтесь в расположение. Трупы бандитов доставьте в морг.
Опыт нескольких лет работы в гестапо приучил Ольгерда Шрауфа неизменно следовать принципу «Куй железо, пока горячо». Разбуженный в шесть часов утра островский комендант полковник Зассе любезно предоставил ему для проведения допроса отдельный кабинет в комендатуре. Допрос… Хотя, какой там допрос, скорее монолог Воронова, длился больше часа. Его откровения скрупулёзно фиксировала личная стенографистка полковника – довольно миленькая пышная блондинка. Несомненно, она была зла как чёрт, оттого что её вытащили из поспели ни свет ни заря и заставили трудиться, не покладая рук. Однако на протяжение всего этого часа девушка сохраняла на лице лишь деловую сосредоточенность, и порой даже одаривала Шрауфа – непосредственного виновника всего этого раннего безобразия – кокетливой улыбкой.
Когда девица удалилась, чтобы сделать расшифровку, Шрауф, дабы не терять времени понапрасну, предложил Воронову собственноручно написать всё то, что тот только что рассказал и подписаться, что тот и сделал. Вообще-то, этого не требовалось. Достаточно было расшифровки стенограммы и, при необходимости, подтверждения стенографистки, да и то лишь в случае, если правдивость предоставленной информации вызовет сомнения у руководства. Что же касается соблюдения буквы закона, то деятельность гестапо была практически выведена из-под какого бы то ни было стороннего надзора. Поскольку тайная полиция занималась расследованием деятельности враждебных Третьему рейху сил, ей позволялось многое в обход закона и суда. Так что, собственноручно написанные и подписанные Вороновым показания нужны ли лишь для того, чтобы при необходимости использовать их в качестве жупела.
Отправив своего подопечного в камеру Шрауф перечёл его показания. Удостоверившись, что они, если и не слово в слово, то довольно точно воспроизводят то же, что зафиксировала стенографистка, он сделал кое-какие выписки и взялся, было, за трубку телефона, но, бросив взгляд на часы, передумал. Часовая стрелка почти подползла к девяти, а минутную отделяло от цифры «12» три деления. Звонить было бессмысленно. Из дома Рененкампф уже уехал, а до своего кабинета ещё не добрался. Он приходит к себе ровно в девять, вот, в девять и позвоню, решил Шрауф. Не раньше и не позже.
Он с хрустом потянулся, заложил руки за голову и, прикрыв глаза, откинулся на спинку стула, решив пару минут передохнуть. А всё-таки, я – молодец, мысленно похвалил себя Шрауф. Славно поработал. Повезло, конечно, но победителей не судят. Правда, устал чертовски, и сегодня предстоит ещё немало работы – это уж точно, ну да ничего… Всё. Девять. Можно звонить.
На том конце линии отреагировали после первого же гудка.
– Слушаю, – прозвучал в трубке бархатистый баритон Рененкампфа.
– Доброе утро, господин штандартенфюрер, – поприветствовал его Шрауф.
– Надеюсь, с вашей помощью оно, действительно будет добрым, – несколько напряжённо отреагировал шеф псковского гестапо и поторопил: – Не тяните! Есть результат?
– Кое-какой есть. – Не счёл нужным скромничать Шрауф и кратко изложил саму суть полученной от Воронова информации.
Рененкампф внимательно выслушал его.
– Полагаю, вам потребуется помощь. Могу прислать нескольких оперативников, – предложил он.
– Не имеет смыла. – Отказался Шрауф. – Комендант Острова уже выдел мне людей. Через четверть часа я их проинструктирую и направлю группы по адресам.
– Хорошо. Держите меня в курсе, – распорядился Рененкампф на прощанье.
Казнь
Стоял декабрь тысяча девятьсот сорок второго. С тех пор, как в неразберихе первых дней войны немцы в самом начале июля захватили город, разнообразием событий жизнь островичей не баловала. Но вот уже больше месяца Остров полнился слухами и догадками. Никто толком ничего не знал, однако доподлинно известно было, что аккурат в двадцать пятую годовщину Октябрьской революции немцы арестовали Клашу Назарову – ну, ту что была до войны была старшей пионервожатой в школе, – и ещё троих ребят, из тех, что в довоенную пору под её началом в пионерах ходили. Что? Как? Почему? Вроде бы, подпольная организация у них была. Какие-то сведения они, якобы, собирали, партизанам их передавали, ещё что-то там делали, а в остальном, поди знай…
Встретятся, бывало, на улице соседки и завяжется у них разговор. А Кланя-то мне знакомая. Бедовая девка. Ей, кажись, и лет-то всего-ничего. Двадцать два? Вот-вот… Так говоришь, с партизанами якшалась? Надо же, и опаски не было. Вот матери-то горе… Словом, одни пустые пересуды. Да и большинство обывателей – не считая само-собой тех, кого она касалась напрямую, – история эта интересовала постольку-поскольку: повод поговорить и только. Не до того – своих забот полон рот. Выжить бы. Оккупация – не сахар. Второй год уж, как немцы на Псковщине хозяйничают. Теперь это вроде даже и не Россия считается, а… как бишь его… какой-то рейхскомиссариат Остланд, что ли… И не выговоришь. По всему видать, мы – ломоть отрезанный. Теперь их, небось, уже и не сковырнёшь немцев-то. Зазря это всё. К чему было затеваться с тем подпольем? – вероятно рассуждали многие.
Наступившая суббота должна стать днём, который поставит точку в этом деле. В пятницу, ещё засветло, полицаи ходили по домам и уведомляли, что завтра в десять всем надлежит быть на базарной площади, что, дескать, явка обязательна, и всё такое прочее. Понимать это следовало так: не придёте, хуже будет. С утра народ потянулся в центр города. Установленная на площади высокая П-образная виселица яснее ясного давала понять, что здесь произойдёт. Подневольные зрители – в основной массе, конечно же, женщины, – со страхом взирали на этот страшный атрибут смерти.
Денёк выдался морозный и, что для здешних мест непривычно, солнечный. Обычно в декабре погода – не забалуешь: серое мрачное небо, промозглый ветер с реки, благо ещё, если снег не повалит. А тут вдруг солнышко выкатилось. Однако, мало кого из тех, кто вынужден был сегодня присутствовать на базарной площади, это радовало. То, что им предстояло увидеть вызывало содрогание и ужас.
Башенные часы на колокольне Свято-Троицкого собора показывали без десяти десять, когда подъехал тентованный грузовик, из которого горохом посыпались немецкие солдаты. Они быстро оцепили площадь по периметру – понятное дело, безопасность прежде всего, – и лишь после этого прикатил на своей легковушке полковник Зассе – комендант. Едва он вышел из машины, к нему подскочил молоденький лейтенант. Они о чём-то переговорили, лейтенант козырнул и куда-то умчался. Последующие минут десять ничего не происходило. Все ждали.