Святослав Сахарнов – Избранное. Том второй. Повести и рассказы (страница 10)
Дима сложил ладони лодочкой и пошевелил пальцами — это значило: ВОТ ДО ЧЕГО ДОВОДЯТ ДВАДЦАТИНОГИЕ!
Как Веня сочинил стихи
Я сидел, привалясь к мачте, и смотрел, как опускается в море солнце. Оно было похоже на лимон. Жёлтое и приплющенное.
Рядом со мной сидел Веня.
Он шевелил губами.
— Знаешь что, — сказал он, — я, кажется, сочинил стихи. Хорошие стихи: тум-туру-рум-тум, тум-туфу-рум-тум… Три строчки сочинил, а четвёртую не могу придумать.
— А ну прочти свои стихи! — сказал Марлен.
И Веня прочёл:
— Громко плакал и рыдал, — сказал Марлен. — Можешь не стараться, эти стихи я уже где-то читал… Ну и команда! Один ходит в панаме, вторая спит, есть свой Айвазовский. Не хватало Пушкина. А между прочим, время — двадцать ноль-ноль. Кто будет за тебя температуру воды измерять? Раки?..
20.00
Двадцать ноль-ноль — это восемь часов вечера. По-корабельному.
Я давно уже понял: на корабле всё не так, как на суше.
Пол называется палуба. Комната — каюта. Наш капитан вместо «ко́мпас» говорит «компа́с», вместо «маяки́» — «мая́ки».
Но путаннее всего — время.
Дома у меня на столе стоял будильник. На нём были числа от 1 до 12. Половина пятого была половина пятого. Стрелки я мог крутить, как хотел. Время подчинялось мне.
На «Тригле» всё оказалось не так.
В первый же день ко мне подсел капитан и объяснил, что время бывает:
судовое,
солнечное,
звёздное,
среднее.
И каждое — разное. Половина пятого — это может быть:
и 4.30,
и 16.30,
и 16.25,
и 23.10,
и всё, что угодно.
На корабле есть такие часы — хронометр. К ним нельзя прикасаться. Когда с хронометром нужно что-нибудь сделать, его выносят на берег и специальные люди колдуют над ним.
Время — это наука.
Я понял: время подчиняется учёным и морякам.
Тригла
Я часто думал: почему наша шхуна называется «Тригла»?
Три иглы?
Три угла?
В оркестре есть такой инструмент — триангль. Треугольник. Если по нему ударить палочкой, раздаётся звон: денн-н-нь…
Как-то утром мы решили половить рыбу. Я, Дима и капитан.
За борт на капроновых жилках были опущены крючки с наживкой.
Капитану повезло. Его жилку сразу потащило в сторону. Он дёрнул. Жилка задрожала. Неторопливо смотав её, он вытащил на палубу рыбу.
Замечательную рыбу. Пёструю, как птица, большеголовую, золотисто-бурую, с голубыми плавниками.
— Морской петух, — сказал капитан, — тригла.
Так вот оно что! Наша неказистая шхуна называется именем этой красавицы!
Я долго разглядывал триглу, а когда вернулся к своей жилке, она была тоже туго натянута.
Я дёрнул — что-то сопротивлялось.
Все лица с любопытством повернулись ко мне.
Я торопливо начал выбирать удочку.
Наконец в воде показалось что-то жёлтое. Ещё одна диковинная рыба!
Я потянул — из глубины всплыл Венин бриль, аккуратно насаженный на крючок.
Бессовестные!
Я дёрнул… и — о счастье! — бриль отцепился. Поблёскивая полями, он снова погрузился в море.
Я оглядел шхуну.
Кая и Марлен смотрели в сторону. Веня улыбался. Его чёрные волосы свободно развевались по ветру.
— Кого поймал? — спросил, подходя, Дима.
Лицо у него было каменное.
— Триглу, — как можно небрежнее сказал я. — Сорвалась.
— Ах вот что!.. — Губы у Димы задрожали от смеха. — Рыбу не мог вытащить, — сказал он и ущипнул себя за бороду. — Айвазовский!
Айвазовский
Айвазовский был художник.
Он жил на берегу моря, в городе Феодосии.
В шторм он раскрывал настежь окна своего дома и писал картины.
Солёные брызги летели на неоконченное полотно.
Он писал много.
Он написал очень много картин. Несколько тысяч.