Святослав Логинов – Русская фэнтези 2008 (страница 8)

— Не надо! — вскрикнула Эйда и кинулась к ним. Киан, не оборачиваясь, отбросил её в сторону — небрежным движением, почти не причинив боли.

— Я тебе новость скажу, господин еретик. Старый пройдоха Кмарр и сам заклеймён, потому и боится нос сунуть за пустоши. Иначе хозяин почует его и сможет им повелевать. Как я сейчас могу повелевать тобой. На колени.

— Не надо, Киан. — Эйда плакала, сжавшись на земле и обхватив дрожащие плечи руками. Ярт медленно опустился на колени. Он придерживал вывернутую руку, его взгляд плыл, словно он был вусмерть пьян. Клирик Киан обхватил его подбородок раскрытой ладонью, какое-то время смотрел на него. Потом раздельно сказал:

— Богу Кричащему не угоден ни лжец, ни трус, ни отступник, — и, коротко замахнувшись, ударил его кулаком в лицо.

Ярт упал в траву, сглатывая хлынувшую носом кровь. Киан отступил на шаг и ударил его в печень носком сапога. Потом ещё раз, туда, где селезёнка. И напоследок, вцепившись Ярту в волосы и приподняв, кулаком под дых. Он был городским стражником и часто разнимал пьяные драки. Он умел бить.

— Нет! Киан, прекрати! Пожалуйста! Перестань, Киан! — Эйда кричала и звала его по имени, будто надеялась, надеялась… на что надеялась?

— Она хочет жалости, — сказало Обличье, пульсировавшее на его тяжело вздымающейся груди. — Она ждёт жалости. Не дай ей жалости, Клирик. Удиви её.

Киан остановился, сжимая и разжимая окровавленный кулак. Ярт скрючился на земле, каждый его вздох был похож на всхлип. Киан почувствовал, как что-то тянет его сзади — почти как несколько дней тому в придорожном овраге, где бестолковый студиозус вцепился ему в плащ, пытаясь стащить с коня. Но на сей раз это был не студиозус, это была она. Эйда. Держала его за сапог, стоя на коленях в грязи, и плакала, подняв к нему вымазанное в слезах лицо. Косы совсем расплелись и рассыпались по плечам, платье изодрано, цвет наполовину сгоревшего плаща уже и не вспомнить. И почему тогда, в Айлаэне, ему почудилось, будто она всё ещё красива?

— Киан, нет… Прошу, перестань. Пожалуйста, не бей его, Киан…

— Кричи, — приказал он.

Она моргнула.

— Что?..

— Кричи. Славь Бога, отступница. Славь, пока ещё можешь.

Она всё ещё держала его за сапог, глядя на него расширившимися, остановившимися глазами с маленького худого лица. Потом зажмурилась. Откинула голову назад, так, что кожа натянулась на горле. И закричала. И кричала, кричала, кричала, всё громче и громче, вкладывая в крик столько муки, что птицы умолкли в ветвях.

Когда она охрипла, сорвала голос и смолкла, Киан слегка пошевелился, высвобождая ногу. Эйда безвольно осела наземь. Он смотрел, как она подползла к своему брату и обняла его, гладя по голове, всхлипывая с ним почти в унисон. Смотрел, и Обличье жарко, яростно, до боли дрожало и корчилось там, где у него когда-то было сердце.

— И отступник восславит Кричащего, и торжество Божье грядёт, — сказало Обличье голосом Киана.

И добавило — так, что мог слышать он один: «Ты понял, Клирик? Теперь можешь идти и смыть с себя грязную кровь еретика. И не вздумай повторять то, что ты пытался сделать, пока меня не было. Не серди меня больше».

Зиграт — город маленький, но всё же побольше и побогаче Айлаэна. И люди там, как легко догадаться, подозрительнее и злее. Но также — и искушённее: многое слышали, многое и сами повидали. Недобрый город Зиграт, ох недобрый, ох и буйные, мятежные головы у его обитателей, ох и часто же по мощенным досками зигратским улицам вихрем проносятся Стражи в алых плащах, да и улыбчивые, неразговорчивые Клирики в низко надвинутых на глаза капюшонах — не такая уж редкость. Потому никто особенно не удивляется и не задаёт вопросов, когда в город входят трое: прихрамывающий юнец с побитым лицом и затравленным взглядом; поддерживающая его на ходу простоволосая женщина в отрепьях, бывших когда-то богатым платьем; и с ними, верхом на игреневой лошади — мужчина с бесцветными льдинками вместо глаз и синим ликом вместо сердца. Клирик ведёт своих жертв в Бастиану — зрелище любопытное, но не настолько, чтоб рисковать ради него головой. Поэтому когда трое проходят по улицам, двери и ставни закрываются. Не слишком поспешно, с нарочитой даже ленцой — так, мол, вот просто решили ставенки прикрыть, а вы, добрые люди, тут вовсе ни при чём. А когда прикроют, прильнут к щёлке и проводят взглядом женщину, потому что до сих пор она красива, и будет красива, должно быть, до самого костра, и люди смотрят на неё, и им жалко.

Вроде бы и отличается недобрый Зиграт от доброго Айлаэна, а, поди ж ты, на деле-то — всюду одно и то же.

В Зиграте Клирик Киан именем Святейших Отцов потребовал лошадей — и получил их. Не самых резвых, но свежих и откормленных, и это, к вящей радости городского конюшего, вполне устроило Клирика. Денег с него, конечно, брать не желали, но он заплатил — он всегда платил, если мог себе это позволить.

— Тщеславие — грех перед Богом Кричащим, — сказало Обличье.

Эйда слышала, как оно это сказало. Иногда она слышала голос этой твари — быть может, потому, что носила в своём теле её отродье. И всякий раз ей казалось, будто уши ей заливает клейкий кисель, так что дурнота подкатывала к горлу. Но Киан, похоже, не чувствовал дурноты. Он лишь сдержанно улыбнулся той самой улыбкой, которую уже Эйда научилась страшиться. И отсыпал побледневшему конюху золото. Он всегда платил золотом.

Они провели ночь в Зиграте и утром двинулись дальше; теперь все трое — верхом, но это никому не принесло облегчения. Ярт плёлся в хвосте и громко постанывал, заваливаясь на левый бок. На рёбрах у него налился синевой громадный кровоподтёк, к которому он не мог даже прикасаться. Эйда боялась, что вчера Киан ударил его слишком сильно. И ещё она боялась, что он может ударить снова. Он всегда это мог, она знала, но прежде он себя сдерживал, если противник не мог ответить — сдерживал, даже если был очень зол. Но то было давно. То был другой Киан.

«А тебя я не знаю», — думала Эйда, глядя, как покачивается его фигура в седле впереди. Прошлой ночью, когда она гладила его волосы, ей почудилось, что это снова он, но теперь — нет. Это… это существо было ей незнакомо.

«Кто ты? — мысленно спросила она. — Кто ты, что ты такое? Если бы я только знала… может, тогда я бы смогла тебя… обмануть».

— Почему шоколад?

Киан придержал коня, дождавшись, пока они поравняются, и теперь ехал рядом, глядя на Эйду искоса, с любопытством. Она помнила этот взгляд — настороженный взгляд неприрученного зверя, очаровавший её при их первой встрече, — но не могла взять в толк, что он означает теперь. Почему шоколад? Что за глупый вопрос…

— Ты могла торговать шляпками, — сказал он беспечно, даже лукаво, словно подначивая её — Боже, это было так на него не похоже! — Или платьями, или свеклой на худой конец. Почему именно шоколад?

— Он горький, — только и смогла ответить Эйда.

Киан послал ей кроткую улыбку Клирика.

— В таком случае ты могла бы продавать лук.

— Неходовой товар, конкурентов много, — ответила она — и вздрогнула, когда он расхохотался. О Господь всемогущий, он может смеяться! Может, умеет… он и раньше смеялся редко, и она почему-то думала, что теперь совсем разучился. Почему? Лишь потому, что вчера он до боли сжимал её запястье и говорил, что хотел бы умереть?

— Ты стала похожа на отца, — сказал Киан, оборвав смех. — Впрочем, ты всегда была на него похожа. Он жив?

— Он умер через месяц после того, как ты стал Клириком, Киан. Его разбил удар. Разве ты не помнишь?

Он не помнил. Вовсе не помнил — она поняла это по тому, как на мгновение изменилось его лицо. А как я пришла к тебе накануне твоего посвящения и стояла перед тобой на коленях, обхватив твои ноги, ты тоже не помнишь? И как умоляла бросить всё и бежать со мной вместе, пока не стало слишком поздно? И что ты мне ответил… как ты выставил меня вон? И как через три дня после этого, когда на твоей груди и в твоей душе уже поселилась эта тварь, мы столкнулись на улице и ты прошёл мимо, не узнав меня…

Ты ничего этого не помнишь, Киан?

А я помню. Я помнила все семь лет. И думала, что виновата.

Эйда Овейна ехала молча по извилистому проселочному тракту и слушала жалобные, прерывистые стоны своего брата, вырывавшиеся из его груди с каждым вздохом.

— Давай остановимся. Ярту плохо. Он не сможет долго…

— Почему ты не вышла замуж? — спросил Киан.

Она резко повернулась к нему. Нет, не Киан. Не её Киан. Мёртвые стёклышки глаз, смешливые складки в уголках рта, чёрные пряди надо лбом… не её Киан.

Во всяком случае, она помнила его другим.

Но почему, Эйда Овейна, ты решила, что твоя память крепче, чем его?

— Никто не звал, — ответила она коротко. И, к её изумлению, он широко ухмыльнулся — словно мальчишка, собирающийся нашкодить.

— А по-моему, ты просто слишком умна, чтобы ответить мне честно. Ценю вашу любезную деликатность, моя госпожа.

Эйда на миг онемела. Никогда он с ней так не говорил. На её шутки, часто злые, отвечал угрюмым молчанием — и она, отдавая себе отчёт в том, что он скорее силён, чем умён, принимала это молчание за неумение подхватить её тон. Иногда она заводила с ним разговор в стиле салонных бесед, и её забавляло его смущение и растерянность, его нервозность, и то, что карты, дуэли и Бог были единственными темами, которые он мог поддержать. Киан был набожен. Это её тоже забавляло. «Будет кому учить наших детей слову божьему», — говорила ему она, уже тогда преступно свободомыслящая, и заливалась ехидным смехом, когда он краснел, потому что знала, как плохо он умеет читать.