Святослав Логинов – Первый удар (страница 63)
Тем временем Греттир всячески поносил людей Атли за трусость и велел идти с ним на берег выручать Атли. Вот вышли они на берег и видят, как Атли летит по воздуху и падает в воду. Некоторые из них бросились в воду и вытащили Атли, а другие стреляли по фоморам из автоматов, и Греттир с ними. Когда Атли пришел в себя, Греттир сказал такую вису:
На это Атли сказал другую вису:
После этого случая лицо у Атли почернело, поэтому его стали звать Атли Черная Рожа. Называли его также Атли Птица – за то, что он летел по воздуху, и Атли Утопленник – потому, что, когда его вытащили, его пришлось долго откачивать. Вскоре он погиб в бою с англами, но об этом не будет речи в нашей саге.
Здесь кончается сага об Атли, сыне Снеколля.
8
В лето от Падения 153-е, а от Рождества Христова неведомо которыя, прииде к Царю, Государю и Великому князю Николаю Николаевичу, всея Великия, и Малыя, и Белыя, и прочая самодержцу во стольный град Киев от князя Тьмукенигсбергского Мстислава посол. И бил посол челом и крест целовал, что князь Мстислав Царю, Государю слуга верный, и за державу стоит всечасно, и, живота не жалеючи, с безбожной сумью и емью бьется. И просил князь Мстислав у Царя, Государя мазута, и соляра, и патронов, а сам кланялся ему янтарем, и сельдью, и холопами сумьскими. И Царь, Государь и Великий князь князя Мстислава пожаловал, послал ему мазута, и соляра, и боевого припасу всякаго…
…Путь на юг великий князь Николай VIII вспоминал как кошмарный сон. Колонна продиралась по развороченным дорогам, бросая опустевшие бензовозы, хоронясь в заброшенных заводских корпусах от финских «хиликоптеров». Последний танк пришлось сжечь под Белгородом – дизель окончательно рассыпался. Ближний стольник Никифор нанял за два целковых прохожего мужика бросить в люк гранату – башня и сам мужик взлетели выше трубы соседней котельной.
В пустынном, как запущенное кладбище, Харькове царский обоз нагнали уцелевшие в московских боях бояре. Их сизые от щетины морды, обмотанные окровавленными тряпками, надоели государю к концу пути хуже голландской консервированной редьки.
В Полтаве градоначальник Мазепа сначала испугался нашествия москалей, но потом, быстро смекнув, куда дует ветер, за пол-КамАЗа серебра сообщил интересные вещи. Оказалось, что гетман Подхмельницкий из Киева уехал в Запорожье, куда собирались «лыцари» со всей Украйны – гетман затевал шестнадцатый поход на Крым. Пятнадцать его предшественников остались лежать вместе с войсками в степи под Перекополисом, перемолотые 12-дюймовыми снарядами киммерийской крепостной артиллерии. Гетман божился, что, если Крым не сдастся на этот раз, он сделает его островом – «нехай тоди Юммершска Конхведеращя помiрае з голоду!»
Великий князь сразу ожил. Он поднял обоз, не дав людям даже поесть. Градоначальник Мазепа еще за пол-КамАЗа денег выделил три сотни гайдамаков из личной охраны, их в три слоя нагрузили на машины, и государь бросился в Киев, не жалея колес и людей. Столица Украины поняла, что власть сменилась, только тогда, когда на всех въездах в город появились наспех намалеванные огромные щиты с надписью: «Добро пожаловать в Киев – мать городов русских!», причем на некоторых щитах слово «городов» по торопливости было пропущено.
…Теперь же царь, государь и великий князь, всея Великия, и Белыя, и особенно Малыя, и прочая самодержец привычно возлежал на диване и, потягивая «Amaretto», наблюдал из окна, как рабочие приклепывают бронзовому Богдану Хмельницкому окладистую бороду и обтачивают гетманскую булаву под скипетр с двуглавым орлом…
9
…Таким образом, вся страна болгар была завоевана и приведена к покорности. Упорствующие в неповиновении болгары бежали за Меотиду. Легионы были отведены в Цизданубскую Дакию в зимние лагеря, когда несметные толпы османов – варваров, обитающих на обоих берегах Пропонтиды, – перешли горы Старой Планины и атаковали две когорты VIII Дакийского легиона, стоявшие в лагере близ Плевена. Проконсул Цизданубской Дакии спешно собрал легионы и, вызвав из Иллирика латинские бронированные алы, направился навстречу османам…
…Из опоясывающих Шипку траншей поднимались столбики дыма и пронзительные вопли муэдзинов. Османские стрелки отставляли набитые марихуаной кальяны и шли на молитву. Легат Гугуцэ Траянэску опустил бинокль и задумчиво почесал затылок под высокой белой шапкой. «Без поддержки не прорваться», – подумал он.
– Латинцы подошли? – спросил легат переминавшегося за спиной центуриона.
– С минуты на минуту будут, господарь! – откликнулся тот.
В долине послышался лязг, топот, скрежет. На вершину, дребезжа надетой поверх черного комбинезона лорикой, вскарабкался проконсул Марк Ульпий Марчеллини. Он стащил с головы танковый шлем с высоким пурпурным гребнем и вытер взмокший лоб.
– Бонджорно, синьори! – отдуваясь, произнес проконсул и достал бинокль. Легат Траянэску, скользя ко камням надетыми поверх золоченых калиг постолами, отступил, освобождая место, и указал рукой на позиции османов. Марк Ульпий долго водил биноклем, всматривался.
– Porka Junona! – сказал он наконец. – Эти farabutti[63] здорово окопались.
– Сейчас у них намаз, – Гугуцэ одернул надетый поверх меховой кацавейки пурпурный плащ. – Можно рискнуть…
– Букцинарий,[64] ко мне! – рявкнул проконсул. Он вырвал у подбежавшего солдата мегафон и заорал вниз:
– Ала,[65] по декуриям[66] в тестуду[67] стройсь! Декурионы[68] – на правый фланг! Аквилифер,[69] вперед!.. Avanti, camarada![70]
Из ущелья, дымя солярным выхлопом, выполз бронетранспортер с привинченным к люку бронзовым орлом. Следом плотной колонной двинулись запряженные четверками волов легкие танки «FIAT». Декурионы, блестя касками, высовывались из командирских люков правофланговых машин, салютуя проконсулу. Танки, гремя железом и скрипя дышлами, поползли в гору, изредка постреливая поверх рогов из пушек. Из долины, отстав на уставные пятнадцать шагов от замыкающих машин, сомкнутым строем поднимались когорты VIII Дакийского легиона. Бренчали скутумы,[71] колыхался над овчинными шапками лес пилумов,[72] надрывно свистели в задних рядах свирели…
– Хорошо пошли! – сказал легат Траянэску, поудобнее устраиваясь с биноклем за камнями…
10
…Внизу, в подвале, было тепло и безветренно. В конце коридора плясали отсветы пламени, разило горящей резиной. Фергюс тронул Патрика за плечо и предостерегающе поднял револьвер.
– Тсс! – сказал он.
Странный звук нарушил тишину. Он повторился несколько раз, прежде чем они догадались, что он означает. Это откашливался какой-то человек, должно быть, только что снявший противогаз. Затем хриплый, фальшивый голос запел:
– Спросил король ирландский веселых молодцов:
«Зачем же вы живете среди пустых домов?»
И Джонатан бесстрашный ему ответил сам:
«Кому опасны фермы, тот верит городам!»
– Донг-дон-дилиндон!.. – заливались колокола. Ясное сверкающее солнце стояло как раз между никелированными шпилями Кентерберийского собора. Майский полдень был сияющ и светел.
– Донг-дон-дилиндон!.. – казалось, звенит листва старых вязов, осеняющих своими кронами Elm street. Шон О'Райли сощурился на солнце, перекрестился и старательно приладил метелку омелы в кольцо слева от двери.
– Донг-дон!.. – доносилось от собора.
– Динь-динь-динь!.. – тонко вплеталось в гул больших колоколов. Из-за поворота, с Connor street, показалась голова праздничной процессии. Шестнадцать мальчиков в белых стихарях, расшитых золотыми клеверными листочками, звоня в колокольчики, двигались посередине улицы. За ними под белоснежным балдахином шествовал сам архиепископ Кентерберийский, Дублинский и Обеих Ирландий. Следом несли на шесте огромную метелку омелы – О'Райли читал в газетах, что по всей Старой Ирландии три месяца искали самую большую омелу. За омелой густо валили священники, архидиаконы, друиды и отшельники, блистая разнообразием одеяний или полным отсутствием оных. Над толпой раскачивались великолепные старинные фигуры Святого Патрика, Святого Ку-Кулайна, поражающего пса, и, наконец, Господа Луга – все тонкой древней работы, литое из пластика.
– In nomine Patricus, et Cu-Culainus, et Deus Lugus!.. – тянул медовыми голосами хор.
Шествие приближалось. Сзади напирала толпа мирян, возглавляемая мэром Кентербери. Шон опустился на колени, часто крестясь. Мимо прозвякали колокольчики, проплыл белый балдахин…
– Динь-динь-динь!.. – доносилось издали.
– Донг-дон-дилиндон!.. – пели вслед процессии колокола. Последние миряне – хромые, слепые, увечные, – бренча костылями и каталками, скрылись за вязами.
– Донг-дон-дилин… – Бу-у-ум! – врезалось в праздничный перезвон.
– А-а-а! – донесся многоголосый вой.
– Трах! Трах-тах-тах! Та-та-та-та-та! – загремело за поворотом, там, где скрылась процессия.
«ИРА![74] – с ужасом подумал О'Райли. – Совсем террористы озверели. Ничего святого не осталось у сволочей!» Он, не вставая с колен, плюхнулся животом на ступени и быстро сполз на газон под вязами. «И ведь ни дождя, ни тумана. Среди бела дня нападают!» – думал Шон, устраиваясь за деревом поудобнее.