Святослав Логинов – Первый удар (страница 60)
– Ну вот, здрасьте… – пробурчал Генрих Марксович, ощупью выбираясь на балкон. – Опять на подстанции что-нибудь!..
Темно было во всем квартале. Хуже того, темно было и за дорогой. Город был темен весь. Только над химзаводом играли сполохи «лисьих хвостов». В темноте под балконом возбужденно хихикали, что-то позвякивало, булькало. Генрих Марксович полез было уже обратно в квартиру, когда в прихожей кто-то шумно завозился.
– Кто там? – испуганно спросил Генрих Марксович.
– Да я, я, – раздраженно ответила жена, с грохотом выдирая из темнушки сумку-тележку. – Ты куда мешки из-под картошки задевал?
– Вон там, на полке… Да ты, Клав, куда?
– В магазин, – жестко ответила жена.
– Ночь же…
– Утром поздно будет. Знаешь, сколько народу набежит! Надо очередь занять, а то крупы всего килограмм тридцать осталось… Воду набери! – крикнула она уже с лестницы.
Генрих Марксович открыл кран в ванной. Вода текла тонюсенькой струйкой. «Одна ты такая умная!..» – подумал он и снова пролез на балкон.
Внизу в темноте хлопали двери, дребезжали колеса тележек. От угловой бакалеи доносилось непрерывное: «Вы крайний? Я за вами…» Над химзаводом разрасталось зарево, что-то отдаленно грохотало, взлетали фонтаны огня.
– Ты что ль, Марксыч? – сосед, перегнувшись через перила, тщился развести съехавшиеся к носу глаза. – Видал, че творится– то? Моя-то баба авоськи похватала – и в магазин… Авария, брат!.. А, может, война, а? – выдохнул он с облаком перегара.
– Ну-у, это ты загнул, Кимыч! – Генрих Марксович завистливо принюхался. Снизу кстати грянули пьяными голосами:
Сосед шумно почесал майку на животе.
– Вот и я думаю – вряд ли. Не осмелятся. Мы ить не чего– нибудь – держа-а-ва!.. А прочее все – фигня. Перебьемся! Где наша не пропадала?!
– Да-а, Русь-матушка и не такое видывала! – гордо сказал Генрих Марксович, с удивлением ощущая, что в нем просыпается какое-то странное новое чувство…
1
…Земли у русских, однако, очень много, но все очень плохая—ягель совсем не растет, и от моря далеко. Олешков тут, однако, совсем нет. Зато много свиней, коров и всякой другой живности. Русские, однако, их не пасут, а держат в деревянных ярангах и кормят сухой травой и объедками. Китового жиру и моржатины здесь никто не ест. Огненной воды, однако, много пьют. Поэтому люди все тупые и странные, совсем как в наших анекдотах. Раньше, однако, огненной воды еще больше пили. Теперь меньше. Финны совсем пить запрещают. А напрасно, однако…
…Матушка Матрена осторожно выглянула из дверей погреба. Вроде никого. Она сунула четверть за пазуху телогрейки и, переваливаясь на ревматичных ногах, заковыляла через двор к задней калитке. До избы тракториста[10] Семушкина лучше было добираться задами. Не ровен час, на полицая Авдюшку наткнешься – прощай тогда четверть. А то и оштрафует, ежели не с той ноги встал…
«Ну вот, накаркала! Легок, ирод, на помине! – подумала Матрена, заслышав с улицы визгливый тенорок Авдюшки. – И не один, никак? Кого еще черт несет?»
Авдюшка орал, как глухому:
– А вот сюда п'жалте, ваш'ство! Сюда вот! Тута у нас поп живет!
– Ке?[11] Пооп? – спросил кто-то.
– Ну, эта, хейта,[12] стал быть, хейта!
– А-а-а, руссика хейта!..[13] – понимающе откликнулся кто– то, и Матрена заметалась по двору. «Господи, чухонцы!.. За оброком, что ли?.. А я-то, господи, с четвертью… Заарестуют!..» – так и не сообразив, куда спрятать бутыль, матушка Матрена столбом застыла посреди двора, глядя как в услужливо распахнутую Авдюшкой калитку («П'жалте-с, ваш'ство!») боком протискивается здоровенный белобрысый и синеглазый финн с черным страшным автоматом на шее.
– А ето, ваш'ство, попадья наша, Матрена Исламходжоевна. Жена хейтова, значить, – Авдюшка всплескивал рукавами с нашитыми бело-голубыми шевронами, приплясывал вокруг незыблемо возвышающегося финна.
– Ага! – добродушно сказал финн. – Маткаа, рокка, яйкка, мези, млекко, порсас, пиистро![14]
– Чаво стала-то, Исламходжовна?! Оброк ташши!
– И-и-и, касатики, дык ведь нетути ничего!.. – привычно затянула Матрена. «У-у-у, ироды, чтоб вам повылазило! Все тянут, тянут – мочи нету!» – подумала она, боком-боком подвигаясь к дверям амбара.
– Как ето – «нетути»? – хищно спросил Авдюшка, наметанным глазом озирая двор. – А ктой-то у тебя надысь в анбаре хрюкал, ась? Нешто картошка хрюкает?.. Кабана хоронишь?!
– Каапанаа? – недоуменно спросил финн.
– Порсас, ваш'ство, в анбаре прячет. В тала,[15] значить, – Авдюшка ткнул пальцем в сторону амбара. – Давеча с тактористом-те договаривалась, колоть его собирались нынче!
– Не пушшу! – вскинулась Матрена, загораживая спиной дверь амбара.
– Я те не пушшу! Я те не пушшу! – сипел Авдюшка, оттаскивая ее в сторону. – Ой, а ето чавой-то у тебя, ась? – он подхватил выпавшую из-под телогрейки четверть.
– Саамагонна остаа?[16] – затвердевшим голосом спросил финн, сводя белесые брови к переносице.
– Сухой закон знаешь, ась?! Незаконно спиртное гонишь, ась?! – наскакивал Авдюшка на Матрену, дыша перегаром.
– Несаконнаа! – подтвердил финн.
– Отворяй двери-та, Матрена! Сдавай порося-та! – Авдюшка, зажав четверть подмышкой, отвалил засов.
«Ну, щас я вам сдам, изверги!» – подумала Матрена, отворяя загон, где, стукаясь о стенки, метался снедаемый страстями кабан Кешка.
– Хр-р-ры?! – недоуменно хрюкнул он, обнаруживая открытую дверцу. – Хр-р-ы-ы-ы!!! – радостно взревел он, вылетая разжиревшим мячиком из загона.
– Ой, господи-и-и! – взвизгнул по-поросячьи Авдюшка, роняя бутыль и соколом взлетая на забор.
– Ке? Мо?..[17] – ошарашенно оглянулся финн – и увидел атакующего Кешку.
– С-с-сатана перкеле![18] – присвистнул он, хватаясь за автомат…
…Матушка Матрена, промакая глаза уголком косынки, смотрела, как четверо финнов, сопя от натуги, волокли бездыханного Кешку к броневику, притормозившему за калиткой. Полицай Авдюшка, присев на корточки у амбара, жалобно цокал языком, перебирая осколки четверти и алчно принюхиваясь к высыхающей лужице самогона.
2
…Великая Финская Мечта осуществилась в середине II века после Падения, когда был положен конец многовековой трагедии Разъединения Финнов. На огромных просторах от Эстонии до Урала широко раскинулась Великая Суоми, объединившая в одну семью финские народы Прибалтики, Валдая, Поволжья и Прикамья. Исконно финский город Москву вновь осенило бело-голубое знамя. Финский народ обрел издревле отторгнутую у него святыню, место успокоения предков и исток великой финской культуры – Ананьинский могильник близ древнего финского города Елабуги. Многочисленные паломники могут теперь беспрепятственно поклоняться величественному Храму Истока, воздвигнутому на берегу Камы…
Царь, государь и великий князь всея Великия, и Малыя, и Белыя, и прочая самодержец Николай VIII сидел в малой тронной горнице и задумчиво тянул из золоченого ковша «Amaretto». В дверь посунулся рослый стольник в белом атласном кафтане поверх костюма «Adidas» и с поклоном доложил:
– Бояре пожаловали, государь!
Великий князь качнул на него узорным сапогом, и стольник исчез. В дверь шумно полезли бояре в норковых шапках и турецких дубленках, с ходу падали ниц и на четвереньках ползли приложиться к государеву сапогу. Передний боярин, блестя золотыми зубами, начал:
– Паслушай, колбатоно Нико…
– Э-э, бичо, я постарше тэбя буду, а? – потянул его за полу другой боярин.
– Слушай, кацо, твой дэд в Рязани на рынке мандарины продавал, когда мой атэц уже служил атцу колбатоно Нико…
– Твой атэц, маймуни, еще с дэрэва нэ слез, когда я…
– Цыть вы, генацвале! – ощерился великий князь, пинком ноги опрокидывая на них вазу с гвоздиками. – Всех обратно сошлю!
Дверь с треском распахнулась, и двое стольников, безжалостно топча простертых на полу бояр, подтащили к трону бессильно обвисшего в их руках стрелецкого полковника. Малиновый кафтан его висел клочьями, голова была обмотана набухшей кровью портянкой. Загремев кобурой маузера, полковник рухнул к ногам царя.
– Не вели казнить, государь! – просипел он. – Одолели нас! На хиликоптерах прилетели, ироды.
– Кто? Что? – побледнел государь.
– Сумь, батюшка! Сумь и емь. Язычники безбожные! По аеру, яко птицы…
– Десант?! – безумно поводя глазами, возопил Николай. – Я царь еще! Подымать ополчение! Бояре, на конь, мать вашу Грузию!..
…Боярские дружины прочно держали ГУМ. Внутри гремели очереди, рвались гранаты, раздавалось то «Сатана перкеле!», то «Шени траки!..» Финские десантники густо лезли на приступ, забрасывая дружинников гранатами, врывались в здание – но там, в тесноте, дружинники кололи их кинжалами, рубили шашками, обрушивали на головы штурмующих тяжелые прилавки и кассовые аппараты. В темных углах внезапно распахивались люки, и неосторожные финны проваливались в бездонные недра ГУМа.
На прочих участках было хуже. Кутафья башня, до самых зубцов забитая телами, шестой раз переходила из рук в руки после бешеной рукопашной. Финны шли на стены упрямо и зло. Защищаться было некем. Стрелецкие слободы не успели подняться, опричный танковый полк, по слухам, бился в Черемушках в окружении, поражаемый бомбами с вертолетов, без толку расходуя драгоценное горючее. Государь велел отходить.