священник Александр Дьяченко – Встречи-расставания. О людях и времени, в котором мы живем (страница 6)

Я буду ждать тебя

Отпевал пожилого мужчину. Последние годы он тяжело болел и наконец скончался. На отпевание собрались его многочисленные родственники. Мы помолились, после отпевания я сказал проповедь о покаянии и о жизни вечной. Меня внимательно слушали и сочувствующе кивали головами. Не прошло двух недель, как его близкие звонят и просят отпеть уже его младшего брата. В отличие от старшего, младший ничем особо не болел, был крепок телом и всегда заботился о своем здоровье. Внезапная остановка сердца. Никто не думал, что человек умрет, потому и отпевание проходило уже много драматичнее. Лица присутствующих выражали растерянность, а в глазах читался недоуменный вопрос. Мол, как же так? Понятно, старший, тот болел, и его смерть ожидаема. А этот зачем?

После отпевания, прежде чем выносить из храма покойного, ко мне подошел один мой хороший знакомый:

– Вот, батюшка, провожаем друга. Отличный был мужик. Крепкий. Про него думали, такой-то сто лет проживет, и на тебе. Что же выходит, правильно народ судачит, что старший брат потащил вслед за собой младшего?

Если младшего мы провожали в понедельник, то уже в пятницу я отпевал сына старшего брата, умершего три недели назад. Такая же неожиданная смерть, и тоже сердце. В тот день покойный занимался своими делами, неожиданно захрипел, упал и умер. На третье отпевание – человека совсем не старого, в отличие от двух предыдущих, – народу пришло заметно меньше.

– Уже боятся, – посетовала одна из родственниц.

Неожиданная и необъяснимая кончина сразу троих близких кровных родственников поразила меня. В те дни я много размышлял на эту тему и после воскресной службы, перед тем как давать крест, поделился мыслями с нашими верующими. Несколько дней спустя одна из наших прихожанок подошла ко мне и рассказывает. Они вдвоем с мужем одновременно с нами когда-то, еще в самом начале девяностых, пришли в храм. И мы все вместе начинали его поднимать и приводить в порядок. Муж этой женщины со временем стал прибаливать и заметно сдавать. Хотя до сих пор продолжает бывать на службах и причащаться. Выслушав мой рассказ о кончине тех трех человек, уже вернувшись домой, он вдруг за обедом сказал супруге:

«В продолжение темы, о которой батюшка сегодня рассказывал. Я так думаю, видимо, старший брат очень любил своего младшего брата и еще собственного сына. Решил не дожидаться, когда придет их время отправляться в лучший мир, и поторопил с уходом.

Вот что хочу тебе сказать. Я часто болею, операции замучили. Силы уходят, мне тяжело жить. Господь меня призывает. Из нас двоих я уйду первым. Мы с тобой прожили в венчаном браке уже более сорока лет. Дети выросли, у них и собственные подрастают. Они вполне себе обойдутся без нас. Мы свободны и никому ничего не должны.

Я решил, когда умру, то и тебя позову вслед за собой. В одиночку, я там, ты здесь, мы перестанем быть единым целым, а муж и жена плоть едина. Что я там без тебя делать буду? И ты как останешься одна? Но прежде я обязан спросить: у тебя самой есть желание последовать вслед за мной? Мы любим друг друга, в наших отношениях не должно быть насилия, тем более в таком важном вопросе».

– И он, ожидая ответа, посмотрел на меня со всей серьезностью, – продолжала наша прихожанка. – Его вопрос застал меня врасплох. Не скрою, мысли о возможной скорой кончине супруга у меня периодически появляются. Но вот так, неожиданно, чтобы вынь да положь, и чтобы так серьезно… Нет, к такому решению я в тот момент была не готова. Говорю ему:

«Дорогой, я тебя, конечно, люблю. Но и детей и внуков наших люблю не меньше. Мечта у меня есть – дождаться и увидеть нашу старшую внучку невестой в белом подвенечном платье. И младшенькую Катеньку проводить за ручку в первый класс. Скажи, разве тебе самому не хотелось бы всего этого увидеть?»

Он улыбнулся. Взял и поцеловал мою руку:

«Ну, я же не настаиваю. Если тебе этого так хочется, то, конечно, оставайся и порадуйся за них».

Я смотрю на его улыбку, вглядываюсь в его всегда такие добрые, любящие глаза. И вот мне уже самой стыдно, что не соглашаюсь на предложение уйти вслед за ним.

«А ты как там один, без меня справишься?»

«Обо мне не беспокойся. С Господом нет места одиночеству».

Он снова о чем-то своем думает. Потом отчетливо, вкладывая смысл в каждое свое слово, произносит:

«Я тебя там подожду. Сколько надо, столько и буду ждать. А когда пробьет твой час, ничего не бойся. Я обязательно приду и буду тебя встречать».

Презумпция невиновности

От нас не зависит, когда мы придем в этот мир. Не зависит место и время нашего рождения. Нас никто и не спрашивает, поскольку это не наше дело. Не нам решать и время перехода в вечность. Потому самоубийство – грех непростительный, и в церкви таких людей не отпевают и не поминают.

Но жизнь никогда не бывает исключительно черной или белой, в ней случается еще и множество самых разных полутонов. В моей священнической практике встречались ситуации, когда прийти к какому-то определенному окончательному решению – попадает тот или иной случай под разряд самоубийства – было очень непросто. А какие-то смерти и вовсе остаются для меня загадкой. Вот, к примеру.

Лет десять тому назад или чуть больше у нас в районе произошла трагедия. Застрелился молодой офицер, полицейский. Застрелился прямо у себя в кабинете, сидя за рабочим столом. Потом народ много еще судачил по этому поводу. Говорили, что, дескать, был пьяный, от нечего делать крутил на пальце заряженный пистолет и случайно, по ошибке нажал на курок. Не знаю, насколько возможна подобного рода ситуация. Я сам служил в армии и помню, как строго мы исполняли требования устава в отношении обращения с оружием. Тем более если в помещении находятся несколько человек. Кто позволит кому-то пьяному крутить пистолет на пальце? Дослать патрон в патронник, да еще и сняв пистолет с предохранителя? Это же смертельно опасно, в том числе и для окружающих. А если он был один, то кто тогда видел, как погибший балуется оружием? Одни вопросы.

Слышать я об этом случае слышал, но кем был тот самоубийца, вопросом не задавался и очень удивился, увидев могилу этого несчастного, – оказывается, он был похоронен на кладбище, что сразу за нашей деревней.

На Радоницу ходил молиться на могилки. Вижу, стоят возле свежего еще холмика мои хорошие знакомые, семейная чета, муж и жена. Народ не церковный, но я всю жизнь считал их людьми порядочными и достойными.

Если кто заранее со мной не договаривался послужить у них на кладбище, а желание у людей такое имеется, те на Радоницу специально караулят батюшку рядом с могилками своих родных. А как завидят священника, так сразу и зовут. А эти не звали, просто стояли и молча смотрели в мою сторону. Я сам подошел к ним и поздоровался. Они показывают в сторону холмика:

– Вот, сыночек наш. Говорят, будто сам себя застрелил в кабинете, сидя за рабочим столом.

Я догадался, о ком они говорят. Это же тот самый офицер полиции. Посочувствовал родителям, когда-то мы с ними вместе работали на одном предприятии, потому даже во время случайных встреч у нас всегда находилась подходящая тема для разговора. Тем более сейчас, после трагической гибели их сына.

– Батюшка, вот я только одного никак не пойму, – спрашивает меня мать погибшего, – как может человек случайно застрелиться? Или даже не случайно, а намеренно решить покончить с собой, если перед этим он пишет и оставляет на столе такую записку? – И она стала цитировать на память: – «В начале было Слово, и Слово было у Бога, и Слово было Бог… И свет во тьме светит, и тьма не объяла его (Ин. 1: 1–5)». И тьма не объяла его, – повторила мама. – А моего сыночка, получается, тьма объяла? Что-то у меня в уме это никак не срастается.

Каждый год я, бывая на кладбище, особенно на Радоницу, прохожу мимо этой могилки. Теперь она не одинока, родители того молодого человека уже сами вслед за сыном отошли в мир иной. А мне все не дает покоя та загадочная предсмертная записка, оставленная на рабочем столе человеком, который, написав ее, через минуту хладнокровно приставил пистолет к голове и нажал на курок.

Однажды, это уже не так давно, зимой дело было. Отправились мы пешком на кладбище вдвоем с одним нашим прихожанином, мужчиной лет пятидесяти. На днях он поставил каменный крест на могилке у матери и просил меня его освятить.

Слышу, сзади нас догоняет машина. Оборачиваюсь и вижу грузовое такси. Дорога на кладбище никудышная, каждый год размывается высоко стоящими грунтовыми водами. Зимой дорога подмерзает, но так и остается вся в колдобинах. Потому машины по ней не столько едут, сколько пробираются. Мы с товарищем остановились и сошли с дороги на обочину, чтобы пропустить «газельку». Но та почему-то тоже остановилась. Мы немного подождали и вновь отправились в сторону кладбища. Машина тут же завелась и двинулась с места. Так происходило всякий раз, когда мы собирались уступить ей дорогу. Даже руками шоферу махали, мол, давай проезжай, но тот почему-то не соглашался и упорно ехал лишь вслед за нами.

Наконец мы добрались до кладбища. Подъехало и остановилось рядом с нами и грузовое такси. Только тогда мы заметили еще несколько человек, следующих пешком за машиной. Среди них я узнал и одну нашу прихожанку. Оказалось, приехали хоронить ее дальнего родственника, какого-то троюродного племянника. По документам – самоубийство, потому ко мне по вопросу отпевания никто из его близких не обращался.