священник Александр Дьяченко – Чашечка кофе. Рассказы о приходе и о себе (страница 3)

– Воистину воскресе! Я ваш новый исполнительный директор. Приятно, что на новом месте меня будут окружать верующие люди.

– Ой! – от радости еще больше растерялась Антонина. – Как неожиданно-то.

– Знаете, для меня тоже. – Сергей Иванович повернулся в сторону кадровика: – Вчера в обед вызвали в головное отделение, а наутро уже велели принимать дела от Геннадия Алексеевича. Теперь вместе будем работать, – это уже в сторону Антонины, подвел итог новый директор.

И в сопровождении начальника отдела кадров они отправились дальше по коридору.

К столетию революции

Расскажу маленькую историю – эпизод из жизни одной верующей женщины, всю жизнь служившей при храме. Была она и псаломщицей, и за свечным ящиком стояла. Там же при храме познакомилась и позже сошлась с одним пожилым вдовцом. Стали они жить вместе.

Он человек верующий, очень правильный и положительный. Много помогал батюшке. Последние годы жизни пролежал в параличе. Язык его не слушался, и руки не слушались. Если что собирался взять или переставить, то делал это долго и с большим трудом.

Однажды эта женщина, готовясь к службе, решила посмотреть минею. Минея старинная, дореволюционная. Книга большого формата с текстами песнопений, набранных крупными буквами. Открывает она минею и обнаруживает в ней портрет Владимира Ильича Ленина. Старый, годов еще пятидесятых. Кто-то давно вырезал его из журнала и зачем-то на долгие годы оставил лежать в церковной книге.

Время уже было перестроечное, потому женщина взяла этот портрет и безбоязненно бросила в печку. В этой печке сжигали прочитанные записки и прочую, выходящую из храма ненужную макулатуру.

После всего она пошла домой проверить больного супруга. Входит в комнату, старик лежит на диване с закрытыми глазами, вроде как спит. Она к нему подходит и наклоняется, собираясь поправить на нем одеяло.

В этот момент дедушка открывает глаза и резко бьет ее по лицу ладонью. Ударил и с величайшей злобой, совершенно отчетливо, чего не делал из-за болезни во все последние годы, произнес:

– Вот тебе за это!

Порывался сказать еще что-то, но не смог: речь его вновь стала бессвязной. Рука бессильно упала на диван рядом с телом, и он заснул.

О том, что ударил жену, он не помнил.

Покаяние

В храме идет соборование. Люди молятся об исцелении тела и отпущении грехов. Вдруг свечи, семь свечей, что обычно зажигаются во время таинства на столике перед священником, начинают оплывать быстрее обычного. Да так, что приходится их менять и зажигать другие. Ситуация необычная, и все, кто участвовал в таинстве, это заметили.

Потом, после молитвы, когда я уже убирал за собой со стола, несколько человек, но по одному, подходили ко мне и как бы между прочим сообщали:

– Свечи-то, обратили внимание? Это все из-за Ивановой, рядом с вами стояла. Очень уж она грешный человек. Бог шельму метит, вот даже свечи из-за нее потекли.

Я их слушал, а сам вспоминал, как много лет назад мы взялись восстанавливать наш храм. Я еще трудился рабочим на железной дороге и в тот день выходил в смену. Сам я этого не видел, но батюшка, что раньше был настоятелем, потом мне рассказывал.

Они молились на литургии, а на улице в это время начался дождь. Дождь не проливной, моросящий. И вдруг прямо во время службы в храм залетает молния. Дыр в окнах было еще предостаточно, вот она и пожаловала. Мы, говорит, молимся, а она плывет. Медленно, по направлению к импровизированному клиросу.

Народ затаил дыхание. Маленький огненный мячик остановился в метре от оторопевших певчих и неожиданно взорвался. Треск, хлопок. Но, слава Богу, обошлось без видимых последствий. Только одна совсем еще молоденькая девочка из певчих заплакала и сказала:

– Это все из-за меня! Я такая грешная, не хотела сегодня вставать на службу. Еле себя заставила. Это меня Господь через молнию обличил.

Я слушал подходящих ко мне после соборования людей, вспоминал ту девчушку и думал: как хорошо, что хотя бы дети еще способны видеть собственные грехи.

Неразбериха

После всенощной к отцу Филиппу, настоятелю храма, что в селе Угрюмиха, подошла староста и подала поминальную записку.

– Батюшка, что же это творится?! – возмущается староста. – Ты погляди, что пишут. Нет, я Дусе велела, больше такого безобразия она не примет.

Отец Филипп устало лезет в карман за очками и, не надевая их, так сложенными и подносит к глазам. Записка «о здравии», читает батюшка.

– Так, что тут у тебя? Ага, «император Наполеон Михаил»… – в задумчивости тянет он.

На листочке сверху крупными буквами написано: «император Наполеон», а внизу на следующей строке, чуть меньшими, – «Михаил».

– Это кто же у нас такой объявился?

– Мишка это, дачник московский. Года два назад он у нас еще в храме во время службы через голову перевернулся. Помнишь? Ты тогда с кадилом по храму ходил, а он как прыгнет.

– А, этот?! – радостно восклицает батюшка. – Как же, помню, помню. Ловко он тогда назад через голову. Значит, теперь он «Наполеон». Ладно, примем к сведению. Дусе скажи, пускай принимает. Мишка – мужик здоровый, вон у него кулачищи какие. С «Наполеоном» лучше не шутить. Разозлишь, он нам тут такой Аустерлиц устроит, мама не горюй.

Неделю спустя в алтаре, вынимая частицы, отец Филипп снова увидел записку со знакомым почерком: «император Наполеон Михаил». Сверху – император, снизу – Михаил.

Интересно, задумался батюшка, почему между двумя именами отсутствует черточка? Ведь если сторонний человек на записку посмотрит, то и подумает, что перед ним два абсолютно несвязанных между собой имени, принадлежащих двоим совершенно разным людям, что в общем-то и соответствует истине. Конечно, если не брать во внимание, что Михаил, он же и Наполеон, товарищ хоть и неагрессивный, но серьезно болящий.

Обычно верующие, подавая записки на обедню, жертвуют на нужды храма какую-то небольшую сумму. В разных местах делается это по-разному: где-то принято жертвовать за целую записку, независимо от числа имен, где-то за каждое имя в отдельности. В Угрюмихе записки принимались поименно. А Дуся, продолжилась мысль отца иеромонаха, та, что стоит за свечным ящиком, как она принимает конкретно эту записку? Брать записку, чтобы не раздражать болящего, благословил, а как посчитать, не разъяснил.

Отслужив литургию, отец иеромонах подозвал к себе Дусю:

– Евдокия, скажи, пожалуйста, когда ты принимала эту записку, ты как ее посчитала, за два имени или за одно?

– За два, конечно. Здесь же написано, вот: «император Наполеон», а здесь «Михаил». Каждое в своей строке, все, как положено.

– Понятно. А ты знаешь, кто такой Наполеон?

– Знаю, конечно.

– Тогда зачем ты берешь с него за два имени?

– Но имен-то два! Будь бы он просто «император Михаил», тогда другое дело, а так он и Наполеон, а в добавок еще и Михаил.

Батюшка замолчал и, собираясь с мыслями, зачем-то похлопал себя по карманам подрясника в поисках неожиданно понадобившихся ему очков. Потом продолжил:

– Понимаешь, я, конечно, в этих вопросах не специалист, но, видать, Мишка думает, что он воплощение знаменитого императора. Мол, душа великого француза взяла и воплотилась именно в нем, в Михаиле.

– Раз воплотилась, тогда и пиши просто «император Наполеон». Чего людям голову морочить?

– Ну да. А может, знаешь чего, может, там, где он лечится, кроме него этих наполеонов еще пруд пруди. Вот их друг от дружки по двойным именам и различают.

– А раз так, то будем считать, что и наших двое. – Батюшкины доводы Евдокию не убедили, и она остается при собственном мнении.

Отец Филипп, сдаваясь, машет рукой:

– Ладно, поступай как знаешь, – и направляется в алтарь.

Но Дуся, вдруг что-то вспомнив, кричит ему вслед:

– Ой, батюшка, погоди, еще вопрос! Я что подумала, этот Наполеон-то небось не православный.

– Ну да, наверное, католик. – И отец Филипп зачем-то снова принимается искать в кармане свои очки. – Куда это ты клонишь?

– Так если он не православный, значит, правильно писать в записке «заблудший»? «Заблудший император Наполеон».

– Подожди. – Батюшка все-таки достал очки и крутит их в руках. – «Заблудший» – значит, еще живой, но заблуждающийся в своем выборе. Мы молимся о человеке, чтобы Господь надоумил его сделать правильный выбор. Какой выбор может сделать Наполеон, если он уже давным-давно умер?

– Как это умер, – возражает Дуся, – если вот здесь его поминают за здравие?

Отец Филипп решительно сует очки назад в карман подрясника и возвышает голос:

– Евдокия, нет никакого Наполеона. Все. Помер Наполеон! Ты поняла?

– Поняла, конечно. Чего же тут не понять?! Помер и помер. Это-то мне понятно. С пожертвованием непонятно. В записке-то все одно два имени… и Наполеон – он же католик, значит, как ни верти, а «заблудший».

Новогодняя молитва

Один мой хороший знакомый, грузин по национальности, рассказал мне такую историю. Был у него друг, очень близкий. По имени Дато. Тоже грузин, он хорошо готовил мясо и держал небольшой ресторанчик с грузинской кухней. Оба жили в России в соседних городах, часто встречались и дружили семьями. Этот его друг незадолго до Нового года неожиданно умирает.

Резо, так зовут моего знакомого, переживал смерть друга как потерю очень и очень дорогого ему человека. Разумеется, он взял на себя заботу об оставшемся сиротой его сыне. Сперва он помогал ему с учебой в школе и занятиях спортом, а потом стал оплачивать учебу юноши в одном престижном московском вузе.