Светлана Яблоновская – Монологи сердца (страница 13)

Клара вздрогнула. Едва заметно. Внутри всё сжалось, как будто снова стало тесно в своей собственной коже. Но язык сработал быстрее, чем сердце. Фраза выскользнула автоматически, как щит, соорудённый в панике:

– У Марии. Потом в магазин зашла. Купила кое-что…

Он не шелохнулся. Только глаза – слишком пристально. Слишком больно.

– У Марии? С тряпками? С блеском на губах? И с лицом, будто ты с курорта? Ты врёшь, мама.

Клара невольно отступила на полшага. Сумка в руке потяжелела. Казалось, в ней лежала не шаль – груз. Вина. Оправданий. Несказанных желаний.

– Что за тон, сынок?

– Ты изменилась. Ты не та, что была. Ты уходишь. Красишься. Прячешь пакеты. Смотришь иначе. Ты ведёшь себя так, будто отец – уже тень. Как будто его не было.

Она медленно сняла пальто. Пальцы дрожали, но она держалась. Слова сына впивались ледяными иглами. Она проглатывала их – без слёз, но с болью, которая не нуждалась в театре.

– Он был… и остаётся. Частью моей жизни. Но я… я осталась. И я имею право…

– На что? На перья? На сцену?

Она замерла. Сердце споткнулось о внутреннюю ступеньку.

– Откуда ты?..

– Да, я знаю. Ты ходишь на эти курсы, где вас учат жить «как будто». Где вы надеваете перья, трясёте бёдрами, и делаете вид, что вам плевать. Ты позоришь себя. Отца. Меня.

Клара молчала. Этот голос… Он был голосом мальчика, которого она укачивала, когда у него резались зубы. Который держал её за палец в первые шаги. А теперь – это был голос взрослого мужчины, который осудил её за попытку ожить.

– Я не предаю его, – прошептала она. – Я просто… возвращаюсь. К себе.

– А я ухожу. Ты сделала выбор. Не в пользу семьи.

Он схватил куртку. Почти на бегу. Дверь хлопнула – так, как хлопают только те двери, за которыми когда-то был дом. Без оглядки. Без «прости». Без надежды на возврат.

И всё рухнуло. Не с криком. Не со сценой. А просто – в тишине. Осталась только женщина. В прихожей. С неподъёмной сумкой. С шалью, такой красивой, что теперь к ней невозможно было прикоснуться.

Нина вернулась домой позже обычного. Внутри – лёгкость, почти детская. Та самая, что появляется, когда примеряешь чужое и вдруг осознаёшь: это твоё.

Она достала из сумки ткань, аккуратно развернула, положила на кровать. Осторожно. Словно не ткань, а чья-то нежность, к которой никто не прикасался годами. Там были перчатки – короткие, с лёгким атласным блеском. И тонкая накидка с бахромой. Она накинула её на плечи, зашла в ванную, посмотрела в зеркало.

И впервые не искала, что не так. Всё было… так. Её лицо. Её шея. Её ключицы, которые несли годы – и всё ещё были красивыми. Она улыбнулась. Себе. Тихо. По-настоящему.

И вдруг – звонок.

Телефон завибрировал резко, как выстрел. На экране – Мария. Нина, не раздумывая, ответила.

Голос ворвался в комнату без стука. Без предисловий. Рвано, резко. Почти как удар:

– Где ты была?!

– Я?.. Только пришла. Что случилось?

– Пока ты, Нина, в облаках витала, крутилась в своих платках и сценах, у Клары – авария! Сын в госпитале! Она ушла из дома с этой твоей идиотской шалью, врала ему, красилась, скрывалась! Я тебя предупреждала, что это всё плохо кончится! Но ты всё танцы, свобода, перья! А теперь вот – последствия! Ты зажглась – и нас всех за собой в огонь потащила!

– Подожди. Что ты…

– Ты сломала ей голову, Нина! Ты повела её туда, где ей не место! Она начала врать, краситься, прятаться… А теперь – её сын в больнице! Понимаешь ты, нет?!

Нина замерла. Накидка сползла с плеча. Телефон в руке стал тяжёлым. Воздух сгустился. Слова не складывались.

– Но… Я…

– Ты! – в голосе Марии был уже не гнев, а отчаяние. – Ты всегда была зажжённой. А мы? Мы пошли за тобой. За тобой! А теперь одна – в слезах. Другую – ненавидят. А ты?.. С блеском в глазах?

– Я не знала…

– Конечно, не знала. Ты была занята сценой. Ты была занята собой.

Сигнал. Обрезанный. Мария бросила трубку. Тишина. Плотная. Сильнее любого крика.

Нина стояла. Не дышала. Потом медленно опустилась на край ванны.

Она подняла голову. Посмотрела в зеркало. Там было другое лицо. Не сияющее. Не красивое. А виноватое.

Руки дрожали. Она снова взяла телефон. Открыла список контактов. Клара. Нажала вызов. Один гудок. Второй. Третий.

– Ну возьми… – прошептала Нина. – Пожалуйста.

Но в ответ – только гудки. И затем – сброс. Она набрала снова. И снова. Никто не отвечал. Никто не хотел.

Она опустила телефон рядом. Мерцал экран – звонки, сообщения. Она не касалась его. Не хотела слышать. Не могла отвечать. Слов больше не было.

Она прошла в гостиную и села на табурет. За окном текло вечернее небо – ровно, как чужая жизнь, в которую она больше не вернётся прежней.

Она смотрела вниз. На туфли. Те самые – лаковые, с мелкими блёстками, словно пылинки света. Раньше они казались ей игрой. Деталью образа. Праздником. Теперь – будто каждое мерцание обжигало. Как упрёк. Как обвинение. Словно в каждом отблеске слышался голос Марии.

«Может, действительно… всё началось с меня».

Мысль пришла тихо. Как осуждение, которому не нужен был суд.

Она сидела так долго, что свет ушёл. Осталась только она. И туфли. И тишина, которая не утешала – только повторяла одно и то же: Ты. Ты. Ты.

9 глава. Между дождём и звонком

В комнате стояла предвечерняя тишина, густая, как парное молоко – липнущая к коже, от которой не спастись ни светом лампы, ни любимой чашкой. Нина сидела у окна, обхватив колени, завернувшись в свою старую шаль, потемневшую от времени и одиночества. Несмотря на тепло в квартире, её подрагивающее тело выдавало предательскую дрожь – не от холода, от чего-то глубже, под сердцем.

На столе, рядом с вазой с увядшими цветами, лежал телефон. Он казался живым – крохотный источник ожидания. Нина снова набрала номер Клары, приложила трубку к уху. Гудки. Один. Второй. Третий. И всё. Ответа не было. Как и в прошлый раз. Как и позавчера. Как будто Клара больше не существовала в её мире, а может, это она сама вывалилась из чужой орбиты – упала, осталась за пределами дружбы.

Положив телефон обратно, Нина долго смотрела на его тёмный экран, в котором отражалось её лицо – расплывчатое, размытое, с трещинками в уголках глаз и немым вопросом на губах: "Ты правда думала, что ничего не изменится?"

Поднявшись с кресла, она медленно подошла к вешалке, не спеша накинула пальто, словно надевая на себя броню, которая, правда, уже не спасала. Шаль, всё ещё пахнущая лавандой, осталась висеть на ручке двери, как забытая попытка утешения.

Открыв дверь, Нина вышла в слякотный двор – тот самый, по которому ходила тысячу раз, но сегодня он казался чужим. Дождь не лил – он проникал. Впитывался в плечи, стекал за воротник, оседал в ресницах. Зонт она не взяла. Не хотела. Словно влага могла вымыть то, что засело внутри.

Шагая по пустынной аллее, она не смотрела по сторонам. Только под ноги, туда, где вода собиралась в лужах. В их дрожащих зеркалах отражалось небо – тёмное, тяжёлое, будто тоже переживало. В груди стояло чувство, будто кто-то сжал её изнутри и не отпускал.

"Это всё из-за меня… Я подвела Клару. Я вдохновила её, я смеялась с ней, я танцевала рядом – и даже не подумала, что кто-то может за это заплатить."

Шаги становились всё медленнее. Ботинки промокли. Волосы прилипли ко лбу. Но Нина не замечала – она шла, как в старом сне, где всё медленно и неотвратимо. Где никуда не придёшь, потому что ищешь не дорогу, а прощение.

На скамейке, под одиноким деревом, она остановилась. Мокрая доска казалась холодной, как равнодушие. Но Нина всё равно села. Пальцы дрожали. Вены на запястьях побелели. Сквозь шум дождя слышался только её собственный вдох – тяжёлый, будто сердце вдруг разучилось биться правильно. Небо плакало вместе с ней – или, может, просто напоминало: даже грозы заканчиваются. Когда-нибудь. Но не сегодня.

Она закрыла глаза и прислонилась к спинке. В этот момент весь мир сузился до одного слова: вина. Словно оно капало с неба, сбивало дыхание, повторяло своё имя на каждом шагу. И в этой тишине, в этой промокшей, вымокшей до последней нитки женщине больше не было силы думать – только чувствовать. И ждать. Чего – она сама не знала.

А в другом конце города – тишина была другой. Медицинской. В палате пахло лекарствами и влажной тряпкой. Звуки капельницы отсчитывали время, как бездушный метроном.

Клара сидела на жёстком пластиковом стуле рядом с больничной койкой. Сын лежал, почти неподвижный. Лицо закрыто повязкой. Дыхание – медленное. Будто чужое. Будто не отсюда.

Клара закрыла глаза, потом снова открыла. Слёзы текли – медленно, как будто из самой глубины. Но она не всхлипывала. Не хватало воздуха. Она просто смотрела на него. На его руку. На его неподвижность. И повторяла:

– Прости меня… Прости меня… Прости…

Голос был хриплым. Мокрым. Неровным.

– Я не доглядела… Я ведь знала, что он сердится… Знала, что его это злит… Но всё равно пошла… Всё равно надела это всё… Всё равно захотела… – она закрыла лицо руками, наклонилась к коленям. – Раз… Один раз… просто для себя. Только чуть-чуть. Только вспомнить, как это – жить.

Грудь сдавило. Слёзы текли, но боли не становилось меньше. Только реальнее.

– Я… я не хотела ему зла. Я не думала, что… что это может так… Я просто… я просто устала быть для всех. Хотела хоть раз – для себя.