Светлана Воропаева – Целительница: другая (страница 4)
– Ты не ешь?
– Жду вместо аперитива твою историю об одиночестве в неродной Москве.
– Неблагодарная, какой аперитив? Это третий бокал вина.
– Ешь, доченька, третий пирожок, я не считаю… да? И всё же жду обещанных подробностей.
– С сентября прошлого года живу в Лозанне. Возглавляю швейцарское отделение нашего банка.
– Говоря проще, тебя сослали на пенсию?
– Не нужно драматизировать. Я всё-таки там не только раклет заглатываю.
– Я даже не знаю, что такое раклет, но что-то мне подсказывает, что ты там явно не грустишь.
– Я там один.
– А где Лена и сын?
– Они остались здесь.
– Тогда почему и здесь ты один?
– Мы больше не живём вместе.
– Давно?
– Со времени моего отъезда.
– Я понимаю, почему тебя сослали. Из тебя же информацию клещами тащить приходится! Вроде это я целый год провела отшельницей и должна была разучиться говорить сложносочинёнными предложениями, а не ты.
– Семья распалась, к чему подробные объяснения? Они сейчас отдыхают в Эмиратах. Я остановился в отеле. Квартиру им оставил. Завтра вечером лечу обратно в Швейцарию.
– Тебе нужно моё сочувствие? – растерялась Вика.
– Мне нужно, чтобы ты поехала со мной в Лозанну на пару дней.
– Зачем?
– Откормлю тебя. Отощала.
– Я и здесь поем, – пробубнила Вика и начала ковыряться вилкой в тарелке.
Она не понимала ни тон Смолина, ни истинной причины такого предложения.
– Две реки разлились по тёмным дорогам. Река белых огней, дающих надежду, и река красных огней, останавливающих движение. Выбор. Вы-ы-бо-ор… – с серьёзным видом протяжно завыл Смолин.
– Вот дурак! – не выдержав, засмеялась Вика, прикрывая набитый рот рукой.
– Я про пробку за окном. Арбат встал.
– Ага.
– Ну ладно, ладно, признаюсь. Я готов на всё, чтобы ты снова улыбалась.
– Зачем?
– Твоя милая полуулыбка раздражает. Она ненастоящая.
– Зачем? – настойчиво повторила Вика.
Ей захотелось уйти. Алексей это явно заметил, но вида не подал.
– Ты на грани. Тебе плохо.
– Ошибаешься. Я давно за гранью. Это тебе плохо, не мне.
– Я переживаю за тебя.
– Почему?
– Хочу, чтобы ты жила долго и счастливо.
– О, ты боишься, что я что-то сделаю с собой?
– Да.
– Нет повода для переживаний. Моя смерть слишком бессмысленна.
Алексей недоумённо посмотрел на Вику.
– Прошло два с половиной года. Если бы я стремилась умереть, меня бы уже не было.
– И всё же полетели со мной, а? В Лозанне сейчас солнце, деревья цветут. Развеешься. И мне будет приятно.
– Насколько приятно, Лёш?
– Я твой друг, Вика. Я тот, кому ты жизнь спасла. У меня есть право заботиться о тебе, не отвечая на дурацкие вопросы. Ты будешь ещё есть?
– Нет.
– Тогда пойдём в номер.
– Очень по-дружески, – саркастически заметила Пятницкая.
Волна возмущения захлестнула её, ударила от низа живота в горло и сковала лёгкие.
– Хочу, чтобы ты расслабилась.
– Оригинальный заход, – наконец выдохнула Вика, осознавая, что это не возмущение, а страх.
Вот так номер… Где-то глубоко внутри себя она всё ещё хранила тёплые чувства к Смолину. Как же она могла так предать Виктора?! Как?! Как?
– Наденешь свои треники, налью тебе в чашку вина, залезешь с ногами на диван, обнимешь подушку. Ты же так любишь?
– В большой бокал… – тихо поправила его Пятницкая.
– В бокал. Пойдём? Найду бокал.
– Зачем, Лёш?
– Просто так…
Смолин неотрывно смотрел на Пятницкую. А она – на него. Ей хотелось оставаться в реальности, здесь и сейчас, в этом текущем моменте. Меньше всего на свете Вика желала вернуться опять к своим мыслям: они очень пугали, а ей надо было забыться.
– Закажи мне ещё вина.
– Конечно, – согласился Смолин, прекратив наступление.
– Не пойдём никуда. Лучше рассказывай про машинные реки, – предложила Вика и выдавила полуулыбку.
– Хорошо.
– И переодеваться не пойду. Поеду так. Выкинешь потом ту одежду.
– Сохраню на память.
– Фетишист.