Светлана Волкова – Великая любовь Оленьки Дьяковой (страница 4)
Крупцев встал. Повернувшись лицом к окну, а к Мите спиной, он ровным голосом продолжил:
– Видите ли, господин Солодов, мои руки мне уже не помощники. Тремор, которым я страдаю, к сожалению, неизлечим. Он не всегда заметен, но стоит только мне взять в руки хирургический инструмент – и он троекратно усиливается. Я даже не буду перечислять вам все способы, которыми я пытался вернуть твёрдость рук. Увы! Мои пальцы удержат скальпель, но я не смогу сделать ровный надрез. Я не в силах отказаться от этого спектакля во вторник, он важен для меня и для моих планов, связанных с преподаванием в Лондоне. Моя статья о новом хирургическом методе выходит в следующем месяце в «London Medical Journal». Вы должны понимать, как мне сейчас тяжело это произносить… Я не могу
Он замолчал, глядя в немытое оконное стекло.
– И… Как же… И что же… – Митя пытался подобрать правильные слова.
Крупцев резко обернулся:
– Операцию проведёте вы, Дмитрий Валентинович.
Митя сидел на кровати сутулой запятой, молча глядя на профессора.
– Это не так сложно, как вам кажется. Сегодня к полудню приходите ко мне на кафедру в Академию, я передам вам мои рукописные материалы. А в четыре часа жду вас в анатомичке. Ваш кадавр ещё в деле, я договорился с Лаврушей, чтобы он тайно придержал бедолагу до вечера. Так что – потренируетесь при мне.
Митя слушал не шелохнувшись. Наконец, Крупцев замолчал.
– Почему я? – тихо спросил Митя. – У вас же наверняка есть лучшие кандидаты, ваши ассистенты…
– О, по нескольким причинам, мой друг. Во-первых, вам надо умудриться не вылететь из Академии – а вы, поверьте, первый кандидат на отчисление. Во-вторых, вам нужны деньги. Ну, ну, вижу, что нужны. Не смотрите так на меня: любая работа должна оплачиваться. А это – работа. Я уже получил от двух медицинских изданий неплохой гонорар, и с радостью поделюсь им с вами. И в-третьих, с учётом двух предыдущих пунктов, – вы будете держать язык за зубами. На кону не только моя репутация, но и вся ваша будущая карьера, Дмитрий Валентинович. Вы меня понимаете?
Митя хлопнул ресницами, открыл было рот, но так и не нашёлся, что сказать.
– Повторяю, – профессор кашлянул в кулак, – о нашем маскараде никто не должен знать. Только вы, я и моя ассистентка Цецилия. Она всё подготовит и поможет вам во время операции.
Крупцев взглянул на карманные часы и покачал головой:
– Мне пора. Да что вы, господин Солодов, белый такой, будто приговор услышали? Я вам, можно сказать, билет в счастливое будущее сейчас на блюдечке преподнёс. Так вы согласны?
Митя молча кивнул.
– Ну и славно.
– А как же… Я ведь… Я не похож на вас совсем, Пётр Архипович!
– Рост у нас одинаковый, – улыбнулся Крупцев. – Телогрею под халат наденете, чтобы сложением на меня походить. Маска марлевая лицо закроет по глаза и шапочка. Да! Очки вам дам. Слабые, увидите всё, что нужно. Я сперва публике скажу, что положено, объясню принцип иссечений, потом выйду в боковую комнату, а войдёте в зал уже вы, прооперируете – и вернётесь назад, там мы с вами снова поменяемся.
Крупцев направился к двери.
– Да! Чуть не забыл!
Он расстегнул пальто и, вынув несколько бумажных ассигнаций, положил их на этажерку.
– До скорого, господин Солодов. Жду вас в своём кабинете.
Он приподнял полог и исчез за дверью. Митя, словно проснувшись, бросился за ним на лестницу.
– Позвольте спросить… Вы не сказали, какая операция?
– Не сказал? – Крупцев поднял брови. – Гастростомия[1], Дмитрий Валентинович, гастростомия.
Вечером того же дня Митя снова пришёл в анатомичку. Профессор был неразговорчив, спросил лишь, прочитал ли он материалы по операции и всё ли из них понял. О гастростомии Мите, как и прочим студентам, было известно не очень много, но он ранее читал монографию Снегирёва. Белкин, побывавший на каникулах в Париже, рассказывал, что любопытства ради посещал там лекции в «Académie de médecine», так французы на четвёртом курсе уже тренировали руку, проделывая гастростомию на собаках, и зачёты им ставили исключительно по тому факту, выживут ли препарированные псы на третий день. В Петербурге же многие медики скептически относились к вводу трубок в желудок, и даже некоторые академические умы считали, что всё это глупости, лукавство и выживанию пациента никак не способствует. А впрочем, правда состояла в том, что гастростомию мало кто делал. Не умели.
Митя провёл в анатомичке три с половиной часа, практикуясь на том же рыжем бородатом покойнике. Крупцев стоял рядом, подсказывая и направляя. Митя думал о том, что гораздо проще было бы профессору провести небольшую лекцию для публики, рассказать про новый метод, а потом пригласить кого-то из хирургов со стажем. «А сейчас доктор Зуйков наглядно продемонстрирует вам…» Ну не проще ли было бы, не честнее ли… Не убудет с профессора славы. Наоборот, такое ассистирование покажет всем, что метод опробован, что уже его применяют коллеги, а маэстро лишь передал опыт и по-отечески наблюдает за операцией со стороны. А то лукавая какая-то хирургия получается!
Словно отгадав его мысли, Крупцев вдруг сказал:
– Есть причины не посвящать в планы коллег. Весомые причины, господин Солодов.
Митя ожидал, что Крупцев продолжит, разовьёт свою мысль, – но тот взглянул на карманные часы и поторопил поскорее закончить. Митя осторожно потрогал трубку, введённую в желудок, и впервые пожалел, что перед ним труп, а не настоящий пациент: проверить правильность действий на неживом теле было возможно лишь визуально, и молчаливый страдалец никак не мог ни подтвердить, ни опровергнуть новый метод, которым намеревался щегольнуть Крупцев.
Всю Пасху со Страстной пятницы по воскресенье и весь понедельник Митя провёл за книгами. Теория всегда давалась ему легко, но отсутствие практики пугало. Единственное, что успокаивало, – это надежда на то, что, как только он возьмётся за скальпель, рука сама будет знать, что делать. Митя вспоминал свои хирургические экзерсисы на рыжем мертвеце и пытался поймать ту волну вдохновения, которая захватила его в анатомичке. Он закрывал глаза, представлял холодные белые стены операционного блока академической больницы, куда ходили всем курсом, блеск инструментов, разложенных на тканевой салфетке, медовое стекло склянок всех мыслимых размеров, запахи камфоры, фенола, хлорки. И чувствовал небывалый подъём, какой не спутаешь ни с чем. Пальцы принимались гладить воздух, взлетали и невесомо опускались на развёрнутую книгу, перебирая, точно струны, строчки и абзацы: так, возможно, репетирует сюиты музыкант, когда инструмента нет рядом. Библиотекарь Академии, наблюдавший за ним, по-отечески улыбался и даже принёс ему однажды чай.
Когда же Митя думал о том, что на операционном столе во вторник будет живой пациент, а не покойник, его начинало мутить.
В понедельник вечером вернулся из Каменки Белкин – и тут же послал мальчишку-рассыльного на квартиру к Мите сообщить, что в рюмочной на Сергиевской собирается их студенческая компания, будет весело и пьяно. Невозможность обсудить предстоящую операцию с Жаном душила Митю – и в то же время подогревала: для успеха затеи, думал он, обязательно надо пожертвовать удовольствием. Эту примету суеверно лелеял Сашка Эльсен, убеждённый, что за всё надо платить равнозначной монетой. Рассыльный убежал в рюмочную с Митиным категоричным «нет» и вскоре вернулся со сложенным вдвое листком. Развернув его, Митя увидел рисунок белки со скошенными к носу круглыми глазками, крутящей пальцем лапки у виска, и подписью почерком Белкина «Солодов, ты тупица».
Митя улыбнулся, спрятал рисунок и вновь нырнул в учебники.
Утро вторника выдалось солнечным, апрельский воздух прогрелся, и настоящая весна намеревалась вот-вот брызнуть во всём своём великолепии. Митя вышел из дома задолго до назначенного часа, прошёлся до Пантелеймоновского моста, оттуда, с Фонтанки, к Неве. Мальчишки в красных рубахах, продающие пирожки, кухарки, спешащие на рынок, кучера-бородачи, будочники, разносчики газет, приказчики, студенты в синих, зелёных и чёрных сюртуках, мастеровые и просто прохожие, – Мите чудилось, что весь петербуржский люд вышел на улицу и движется ему навстречу густой слоистой массой, а сам он, единственный в городе, идёт навстречу потоку, то и дело уворачиваясь от лотков, корзин, ящиков и тюков. Он вновь приказал себе не думать о Елене, но не думать не смог. Тогда, подойдя к Неве, Митя громко крикнул воде: «Сегодня я излечусь!» – и, сжав кулаки, загадал: операция станет точкой в его сердечных муках. Знакомый психиатр рассказывал ему, что очень сильное эмоциональное событие способно перекрыть душевную боль, переключить внимание, – это уже давно доказано.
«Сегодня. Точно сегодня. Я решил, – бубнил себе под нос Митя, направляясь к Литейному мосту. – Сегодня она уйдёт из меня!»
И с каким-то необыкновенным спокойствием подумал, что подменная операция больше всего и нужна ему для того, чтобы переродиться, стать кем-то другим – не полноценным хирургом, конечно, до этого ещё далеко, но кем-то