Светлана Волкова – Подсказок больше нет. Роман (страница 8)
Плечи математички чуть поднимались и опускались в такт словам, будто бы помогали им рождаться.
– Дима, послушай. Я не истерю, ты мужчина, ты принял решение. Какое бы оно ни было, я его принимаю. Нет, я не строю из себя святую… Хорошо, пусть это будет наш последний разговор, если ты… Я просто хочу понять, почему… Нет, не почему ты ушёл от меня, а почему ты ТАК ушёл? Два года вместе… Родней тебя у меня в жизни нет никого. Мне казалось, у нас открытые, искренние отношения. Почему же тогда ты не поговорил со мной? Да, мне было бы тяжело, но просто послать эсэмэску с извещением о том, что ты уходишь навсегда – это… я даже не знаю… это более, чем жестоко. Не удостоить даже разговором… Скажи, разве я это заслужила?
Кабанов, словно загипнотизированный, смотрел на её затылок. Совсем не так общалась с мужчинами его мать, и уж точно не так говорила с отцом, от которого постоянно что-то требовала, бесконечно оскорбляя. Тот, кто бросил Юльхен, оказался великим трусом – послал эсэмэску, и концы в воду, словно и не было ничего между ними. Помножил свою женщину на ноль. Простейшее арифметическое действие, никакой сложной алгебры. У Кабанова были свои представления о том, что значит «жестоко поступить с женщиной», но такой вот уход даже в голову ему не приходил. Противно и подло, и будто горошину чёрного перца из супа раскусил и теперь никуда не деться от гаденького послевкусия. И стыдно за весь мужской род, за этого вот Диму и даже за отца, когда-то очень сильно обидевшего мать. В начале учебного года на Кирилла уж слишком томно смотрела Рита Носова, но он честно и открыто заявил ей, мол, не светит тебе, подруга, ничего, и надобно переключиться на кого-нибудь другого. Носова поняла, наверняка расстроилась, но не возненавидела его. Но Юльхен… Как же можно так, ТАК унижаться?
– Мне больно, Дима. И, правда, не хочется от жизни больше ничего…
Юлия Генриховна опустила руку с айфоном, продолжая стоять у окна и всматриваться в греющихся на робком весеннем солнце голубей. Проснувшаяся совесть нашёптывала Кабанову, что он тоже был жесток с ней сегодня. Ему стало до оскомины стыдно за всё, что он ей наговорил, за то, что он творил в раздевалке – подленько, без свидетелей. И ещё было невыносимо неловко за саму Юлию, за кричащее женское одиночество, за унижение, и в то же время бесконечно её жалко. Он попятился к двери, стараясь остаться незамеченным, но случайно задел что-то ногой.
Она обернулась:
– Кто здесь?
Кабанов высунулся из-за доски, боясь встретиться с ней глазами.
– Юлия Генриховна, я секунду назад зашёл, правда. У меня, – он судорожно подыскивал слова, – вот тут за доску монета закатилась.
– Монета… – она ещё не совсем понимала смысл слов извне, будто бы медленно возвращалась из своих далей, из своей «игры», совсем не похожей на «игру» Кирилла, где она, в отличие от него, не была победителем, и где было ей плохо, очень плохо.
– Я айфон, кажется, забыл. Вы не видели? – негромко спросил Кабанов.
– Кабанов?.. – Юлия Генриховна словно очнулась, взглянула на Кирилла и сразу же опустила заплаканные глаза. Ему показалось, что они у неё с пол-лица, небесно-синие, как в аниме. И подумалось: а она ведь красивая.
Юльхен села за стол, непослушной рукой сняла заколку, позволив пушистым волосам упасть на плечи и закрыть половину лица, словно отгородилась от мира шелковой завесой.
– Вот возьми, – она протянула айфон, напряжённо глядя в учебник, который, как заметил Кабанов, лежал вверх ногами.
Он взял айфон и повернулся к двери.
– Кирилл! – сдавленно выкрикнула она. – Я тут позвонила с твоего телефона… айфона. У меня, понимаешь, трубка села… Я говорила, наверное, минуты три…
Юлия Генриховна вытащила из висящей на стуле дамской сумочки кошелёк и начала рыться в нём.
– Я заплачу тебе за звонок.
– Что вы, – испуганно выдавил Кабанов и зачем-то соврал: – у меня безлимитка.
– Нет, правда, Кирилл, я не хочу, чтобы мой звонок…
– Юлия Генриховна, не надо!… А вы… Вы сейчас домой уходите?
Что он несёт? Кабанов и сам не очень соображал, только чувствовал, что внутри него притаился какой-то дикий страх: а вдруг она, и правда, жить не захочет, что-нибудь с собой сделает?
– Почему ты спрашиваешь? – Юльхен всё ещё не решалась повернуть к нему заплаканное лицо.
– Ну, я просто так. Могу помочь вот доску оттереть или ещё что.
– Спасибо, не стоит. Иди домой. Я поработаю ещё, потом сама всё сотру.
Он стоял неподвижно и впитывал каждое её слово.
– Иди, Кабанов. Правда, ничего не нужно. Сейчас придут ребята из десятого класса, буду готовить их к городской олимпиаде по математике.
Последние слова как будто его успокоили. Он сделал ещё пару шагов к двери.
– Юлия Генриховна, я… Мне ужасно стыдно, я наговорил вам гадостей всяких…
Она молчала.
– Юлия Генриховна, вы простите меня?
Кабанов и сам не осознавал, почему ему в этот момент так жизненно необходимо было её прощение, и он, затаив дыхание, ждал ответа.
Она рискнула чуть-чуть выглянуть из-за каштановой пряди.
– Простите меня! – выпалил он и метнулся в коридор.
У самой двери в класс, прижавшись к дверному косяку, стоял его однокашник – тихий троечник Глеб Хоменко.
– Ты что здесь делаешь, Хомяк? – просипел Кабанов.
– Да дежурим мы с Носовой сегодня.
Хоменко под взглядом Кирилла вжался спиной в стену, пополз боком, словно морской краб по пирсу.
– А вы там о чём говорили-то? – Хоменко изобразил усмешку.
Кабанов схватил его за воротник рубашки и притянул к себе.
– Ты ничего не слышал, понял! И Юльхен не видел после урока. А если узнаю, что болтаешь про неё – на тряпочки порежу, усёк?
– Да ты чего, Кабан!.. – испуганно пролепетал Хоменко. – Я ж могила, ты знаешь. Да и не слышал я…
Кабанов быстро пошёл прочь, стараясь не оборачиваться на Хомяка. И в этот раз был абсолютно не похож на давешнего голливудского гладиатора. Вырулив на лестницу, Кирилл увидел Риту Носову, поднимавшуюся навстречу с какими-то папками в руках.
– О, Кирюш! А нас тут запрягли в библиотеке архив перебирать. – Рита кокетливо заулыбалась. – А ты что домой не пошёл?
– Слушай, Рит, не до тебя!
Носова нарочито выпятила губу.
Ему совсем не хотелось разговаривать. «Принесла же её нелёгкая!»
– А ты куда сейчас? – проворковала Рита. – В раздевалку? Подождёшь минуту, я папки в кабинет закину и тоже свалю!
«Только этого не хватало!» – подумал Кабанов и посмотрел на Носову так, что она быстро затараторила:
– Но если у тебя дела там какие…
– Дела там… – буркнул Кирилл.
– Ладненько. Нет – так нет. Я ж так просто спросила…
Кабанов подождал, пока она исчезнет за поворотом, и спустился в гардероб.
Накинув куртку и застегнув молнию, он секунду постоял, косясь на секцию учителей. Увидел пальто Юльхен, мешком лежавшее на полу. Из рукава, словно язык большого варана, торчала косынка в мелкий коричневый цветочек, рядом свернулся клубком берет.
Кирилл поднял берет, всунул его в рукав, потом снова достал, разгладил, вложил в него аккуратно свёрнутую косынку и вновь вернул всё на место. Ему повезло – в гардероб так никто и не зашёл.
Пройдя по улице метров тридцать, он остановился, вдохнул острый мартовский воздух и улыбнулся своей новой шальной идее. Затем вытащил айфон и просмотрел список исходящих вызовов. Последний номер был незнакомым. Начиналась другая игра, не менее интересная… Он уже знал, что скажет этому козлу. Всё скажет. Только сначала сосчитает до десяти, как она его учила.
Глава 4. МОМЕНТ ВЗРОСЛЕНИЯ
Визг детворы заглушал и без того тихий голос Паши Потехина. Уроки закончились, и Костик обдумывал планы на вечер.
– Я говорю, дежурим мы с тобой! – напрягая связки, выдал Потехин.
Костик хмуро посмотрел на него.
– А заранее чего не предупредил? Сегодня никак…
– Да я-то что? Не моя это забота. Я же не информационное бюро. Моё дело маленькое – предупредить, твоё дело большое – сачкануть. Я, впрочем, и не рассчитывал, что ты присоединишься, ты ж того… джибоб.
Костик внимательно посмотрел на гарри-поттеровские очки Потехина, пытаясь уловить за ними зрачки.
– Чего молчишь? – Пашка почесал затылок.
Костик соображал, что ответить – так, чтобы звучало по-джибобски, но тут подошли Юлия Генриховна и Белла Борисовна.