Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 49)
Сло́ва этого Женька не понимал. Без хребта – оно как? Есть такие животные – беспозвоночные, в классе их еще не проходили, но Женька видел плакат в зоологическом кабинете. Там был изображен осьминог. Неужели папа сравнивал его с осьминогом?
Теперь же всей кожей ощущая незнакомое сильное чувство к Собаке, словно стальной стержень проходившее через позвоночник, от затылочной кости до копчика, Женька подумал, что, наверное, это и есть пресловутый «хребет», о котором говорил отец. Ненависть к лохматому чужому животному сжимала толстой проволокой реберные кости – аж не вздохнуть, – вонзалась в макушку, была холодной и острой, как лезвие сточенного до узкой полоски грибного ножика. Никогда до сей поры не чувствовал Женька ничего, что по силе своей могло сравниться с такой вот ненавистью. Ни любовь, наполнявшая все его счастливые восемь лет, которую передавали ему родители, а он сам излучал ко всему на свете, к каждой букашке и каждому человеку. Ни страх, ни обида, ни детское горе, ни какие другие эмоции не становились в ряд с неведомым, но каким-то сладким в самой сердцевине чувством. Женька смаковал свою ненависть, как нечто запретное, выклянченное или украденное, как последнюю «Раковую шейку» из бабушкиного буфета.
Утро следующего дня он также провел в своей комнате, перекатывая в голове, как шары, свалившиеся на него недетские думы, но к полудню бабушка стала выгонять его на улицу.
– Не пойду гулять!
– Да и не ходи. Но за молоком сбегай, на творог поставлю.
– Не пойду!
– Ты что заартачился, а?
– Обойдемся без творога.
– Как же обойдемся, милок? В твороге-то самое здоровье!
– Обойдусь без здоровья.
– Час от часу не легче! Вот батька с маткой позвонят, скажу все про тебя. Сладу нет, упрямый стал.
Бабушка поставила на табурет перед Женькой бидон как последний незыблемый аргумент, выложила из кармана мелочь и ушла на кухню громыхать кастрюлями.
Он взял бидон и деньги, нахлобучил кепочку и толкнул входную дверь.
Залитый солнцем двор показался круглым, как арена; яркий свет на минуту ослепил Женьку, заставил сощуриться.
Собака лежала, как обычно, на своем облюбованном месте, молча и сосредоточенно грызла большую желтую кость. Чуть поодаль Фаин Натановна, прикрывшись от солнца большой соломенной шляпой, отчитывала за что-то слесаря дядю Петю. Тот кисло морщился, разводил руками, вжимал красную загорелую шею в огромные плечи.
А справа, у флигеля, сидела в кружевной тени старого тополя горстка ребятишек – его, Женьки, дворовые приятели. Они громко спорили, перекрикивая друг друга, девочки вырывали у мальчишек отнятую скакалку.
На секунду почудилось, что все было как прежде, пару дней назад.
Но нет, совсем не так.
Завидев Женьку, дети разом замолчали.
Он сделал вид, что ищет что-то в бездонном кармане штанишек, отвернулся, наклонил голову так, что козырек кепочки закрыл от его глаз детвору.
– Смотри-ка, наш трусишка выполз!
Иркин писклявый голос ни с чем не спутаешь. Зараза! Послышался заливистый смех. Дети сидели на старых деревянных ящиках и разглядывали Женьку, как диковинного жучка.
Женька не решался пересечь двор к открытым воротам, где через пару переулков ждала его пузатая молочная бочка и пестрая очередь. Можно быстро пробежать мимо ребят, не глядя в их сторону…
– Мы тут со страшным чудищем тебя заждались!
А еще есть лаз между домом и флигелем, можно нырнуть в него, и там уже через соседний двор выйти на улицу…
– Ну-ка, фас, съешь его! – Ирка подбежала к Собаке и, схватив ее за висящее ухо, потянула к Женьке.
Собака не отреагировала, увлеченная костью.
«Почему она не рычит на Ирку?» – подумал Женька и тайком взглянул на ребят.
Дети наблюдали за ними с неподдельным интересом.
– Фас, фас! – не унималась Ирка, подталкивая Собаку за загривок, тыча в Женьку пальцем.
Собака отвлеклась от кости, тряхнула головой, легко высвободив ухо из-под Иркиных пальцев, и поднялась с асфальта.
– Щас она тебя сгрызет целиком!
Женька осторожно нащупал ладошкой спасительную ручку своей двери. Собака подцепила зубами кость, сделала несколько шагов и улеглась в тени, рядом с воротами.
«Ненавижу!» – стучало у Женьки в висках, и он не очень понимал, кого он в этот миг ненавидел больше – Ирку, всех этих ребят или Собаку.
«Конечно, Собаку. Всё из-за нее!»
Чтобы выйти на улицу, надо пройти совсем рядом с чудищем.
Дети подначивали. Слов он не разбирал. Родная дверная ручка стала горячей от его ладошки и так манила вернуться в дом. Там бабушка, там «этих» нет, там спасение от унижения и страха.
Собака продолжала смотреть в его сторону.
Нет! Он не будет бесхребетным осьминогом! Он сейчас сосчитает до десяти и спокойно пойдет к воротам. Не побежит, а пойдет!
Женька вдруг вспомнил, как вчера ненависть, которую он так сладко смаковал, придавала ему неистовую силу, как воображал он, что валит чудовище на спину, словно сказочный богатырь Змея Горыныча, как дрожат в мольбе о спасении лапы и просят пощады собачьи глаза.
Он еще раз украдкой взглянул на Собаку, теперь уже смелее, и представил, как дрожит ненавистный враг.
– Ненавижу твой хвост, и лапы, и морду! – словно заклинание, прошептал Женька и ступил на раскаленный асфальт двора. И будто провалился, как если бы не асфальт это был, а вязкая кукурузная каша.
Тридцать четыре шага до ворот. Главное, не смотреть на Собаку. Женька выбрал себе точку за воротами и глядел на нее не отрываясь. Точкой был тонконогий голубь, клюющий мякиш. С каждым шагом Женька чувствовал, как крепнет в нем придуманный им хребет, твердеет от выпестованной им ненависти, того нового опьяняющего чувства, что обрело в его чистой детской душе свой законный дом.
– Смотри не описайся с испугу! – кричали вслед детские голоса.
Но Женька их уже не воспринимал. Подойдя вплотную к Собаке и неожиданно почувствовав, как предательский страх снова подкатил студенистым комком к горлу, он секунду помедлил, но потом смело перешагнул через собачий хвост и задние лапы, преграждавшие проход к воротам. Новое чувство, словно на крыльях, перенесло его над страшной преградой, и каким же героем сам себе показался он в тот момент! Дети уважительно затихли на своих ящиках.
Собака, к тому моменту высосавшая уже все, что можно было высосать из чьей-то старой кости, сладко потянулась и улеглась спать тут же, возле ворот, предвещая очередной подвиг Женьки по возвращении домой с бидоном молока.
– Федька, у тебя есть враг?
Очередь к тетке в коротком белом халатике, надаивавшей молоко из большой пузатой бочки, постепенно двигалась, тетка приближалась, перед Женькой оставалось человека три. Федька, закадычный приятель, катал сандалией камушек на пыльной мостовой и вертел из стороны в сторону огромный эмалированный бидон. Сверху, с пятнистой ветки платана, на него смотрел воробей, словно удивляясь, как такой маленький и тощий мальчуган дотащит до дома громоздкую посудину, доверху полную молока.
– Конечно! – Федька авторитетно кивнул. – Когда в войнушку играем, то эти, которые против нашинских.
– Да нет! Эти понарошку, вы же потом в обнимку на речку бежите, когда игра кончается. Я про настоящего врага.
– Ну-у, Гитлер, – подумав, глубокомысленно изрёк Федька. – С ним точно в обнимку не побегу.
– Гитлера ж давно нет. Я говорю: твой личный враг. Твой, понимаешь?
Федька почесал стриженый затылок.
– Наверное, нема. А у тебя?
Подошла очередь, и они вручили тетке бидоны.
– А у меня есть. Личный враг, – шепотом, придавая вес каждому слову, сказал Женька.
– Ух ты! – Федька уставился на него с завистью. – А что он тебе сделал?
Женька соображал, что ответить.
– Ну, не важно… Просто у меня есть Враг. И я его ненавижу.
Федька уважительно таращился на Женьку. Расплатившись с теткой, ребята потащили свои бидоны, все еще продолжая переговариваться шепотом.
– А кто это, кто? – допытывался Федька.
– Никому не скажешь?
– Не-а! – затаил дыхание Федька.
Женька помедлил, огляделся по сторонам, как разведчик в шпионских фильмах, и наклонился к Федькиному уху.
– Псина, что у нас во дворе живет.