Светлана Успенская – Женщина без прошлого (страница 51)

Нынче в процедурной мало что изменилось, там тоже изредка раздаются стоны — страдальцев, трепещущих при виде неминуемого приближения шприца к собственной ягодице, или умоляющих их освободить от пятой за сегодняшний день клизмы, или стонущих от ужаса перед промыванием желудка.

Чу! В тишине послышался хрустальный звон разбитого стекла, едва придушенный линолеумом, скрипнула железная дверца, чей предупреждающий лязг почти совершенно заглушили громовые корчи за окном. Немногие расслышали этот звон, немногие вняли ему!

Через секунду привидение выкралось обратно, поспешив прочь из душной медицинской атмосферы (которая и здорового призрака сделает охающей тенью самого себя!) на свежий воздух лесов и полей, туда, где разрасталась, богатырски перекатываясь в облаках, гремя и заливаясь хохотливым лаем, разбрасывая искры молний и швыряя пригоршни воды в лицо случайных прохожих, последняя в это лето гроза.

Луиза Пална (персонально ни к кому не обращаясь)

Нет, ну до чего дошел уровень преступности, просто оторопь берет! Вал сплошного грабительства по макушку уже захлестывает, отчего становится невозможно дышать, жить полной грудью и впускать в квартиру незнакомых людей.

Вчера кран потек на кухне… Неспроста потек, а потому что накануне мне сырое мясо снилось. Я еще Эльвире Адамовне позвонила, говорю: представьте, сырое мясо заладило сниться! «Да что вы! — изумилась она. И даже побледнела по ту сторону трубки. — Это, — говорит, — к вам покойник из могилы рвется, желает вас навестить». — «Разве, — удивляюсь, — мясо к покойнику снится? К покойнику, говорю, когда зубы выпадают или если ключи терять».

«Как же! — возражает. — Помните, Зинаиде Иосифовне о прошлом годе тоже мясо снилось что ни ночь. И как ни отмахивалась она от этого факта, но чему суждено было свыше, то и случилось: сиамский кот у нее издох, наглотавшись крысиного порошка».

С того самого сна у меня все наперекосяк пошло…

Кран течет. Я по кухне прыгаю, не знаю, что предпринять, куды бечь. Естественно, сынок Вадик на работе, сантехник из домоуправления в запое.

А тут дверной звонок…

Открываю без зазрения совести, не принимая во внимание расплодившегося в последнее время грабительства и воровства, как прежде продолжая встречать людей с открытым сердцем и с приветливой улыбкой.

— Вы, — говорю, — должно быть, сосед из нижней квартиры, который недавно на место алкоголика Степана переехамши? Вы не алкоголик, нет? Заливаем вас, да?

— Еще как, — отвечает, — в полную силу льете!

— Уж потерпите, — прошу, — сын на работе, сантехник в запое… Через неделю-другую, может, справимся. А пока тазики поставьте для уловления текущей жидкости. Очень рекомендую.

А он говорит:

— Вместо тазиков, давайте лучше я вам кран починю.

И в квартиру проходит. А я впускаю его по-соседски и даже на кухню веду как человека, близкого нашей семье и живущего снизу. А он чинит кран и интересуется:

— Есть ли у вас где руки помыть и самому обсушиться?

— Как же, — отвечаю, — есть.

А сама мчусь на кухню чайник ставить. Чтобы, значит, умаслить соседа, если он вздумает требовать компенсации за подпорченные стены и отставшие обои.

А он чай пьет, осматривается.

— Очень, — говорит, — вы хорошо живете, уютно.

— Как же хорошо, — говорю, — когда живем прямо отвратительно, что ни ночь сырое мясо снится в натуральном виде. Вот год назад невестку схоронили, прямо не знаем теперь, на ком сыночка женить, прямо теряемся в кандидатках. Одна на внешность неказиста, другая хозяйка так себе, третья в фортепьянах слабо разбирается, четвертая в немецком языке не слишком сильна, а пятая… Пятая сама без мыла куда хошь влезет, и нам это очень уж неприятно.

— А кто эта пятая? — спрашивает сосед.

Рассказываю ему подробно, жалуюсь доверительно на Милу. Советую тоже ее опасаться, принимая во внимание ее женскую неукротимость, из-за которой недавно она одну всемирно известную певицу с ног до головы искусала без суда и следствия.

— А Лилечку нашу она очень любила… — Плачу одним глазом, а другим на него поглядываю, сильно ли он разжалобился, станет ли требовать компенсации ущерба, вызванного водной стихией. А его-то не очень проймешь, сидит — слез ни в одном глазу, даже распинаться неохота. — А когда Лилечка-то наша скаверзилась, Мила очень переживала по внешнему наблюдению. Ведь как она о подруге своей заботилась! Даже ходила в страховую компанию от несвоевременной кончины ее страховать, с починкой автомобиля тоже часто помогала, через своего хорошего знакомого в автосервисе. Даже в ремонт сама машину отгоняла, боясь, как бы чего не случилось. Все равно не уберегла она нашу кровинушку!

Смотрю, соседушка тоже погрустнел. А я дальше наяриваю:

— Вот теперь обретаемся одни, сиротинушки горькие…

А он, чай из блюдечка прихлебывая, замечает:

— Должно быть, очень уж разорительно покойника в доме иметь? Много предметов одежды после него остается, Девать некуда из-за несоответствия размеров и поношенности внешнего вида?

Соглашаюсь с ним.

— А как же, — говорю, — одежду донашиваем и даже туфли иной раз. Но только как захочу надеть их, то, несмотря на полное совпадение масштабов, не могу. Потому как сразу вспоминать начинаю и плакать. И терзать свое любящее сердце. Это же ее любимые лодочки были, думаю, на шпильке. Так и не смогу вздеть — очень уж сильно жмут. А надену старенькие свои ботики и шкандыбаю в них потихонечку в магазин по хозяйственным нуждам.

Даже вынесла эти лодочки, показала ему. А сама плачу. И он тоже практически плачет.

Чужой человек, думаю, а как сочувствует! Почти как родной.

Потом до двери проводила, уговорились, что ущерба не станет с нас требовать — стихия все ж таки, над ней человек не властен.

И при этом не заметила, каким макаром он эти туфли из-под носа у меня спер! Под куртку сунул, что ли?

Только зачем ему туфли? Если самому себе — то, конечно, малы будут, разве что для ублаготворения полюбовницы.

Чудные воры теперь пошли, даже не знаешь, какого подвоха от них ждать. А вечером еще один сосед пожаловал претензию предъявлять.

Говорю: «С вашим сродственником вопрос уже решили». — «Ничего не знаю, — буйствует, — никаких таких родственников не имею в наличии, платите!» И про туфли — ни гугу.

Так вот к чему сырое мясо снится — к воровству и потопу водопровода! И пусть Эльвира Адамовна мне хоть все уши прожужжит, что к покойнику, все равно не поверю.

Теперь ни за что не стану двери открывать после сырого мяса. Даже и не уговаривайте!

ГЛАВА 17

Стефан Чарский был певцом женских ног. Он пел их неустанно, не зная выходных, презирая нормированные дни и статьи КЗоТ. Он пел их зимой, когда женские ноги облачались в копытообразные сапоги, не оставлявшие надежды опытному ценителю, пел весной и осенью, когда, сбросив черные копыта, как цепи рабства, женщины поголовно обряжались в кокетливые туфельки, позволявшие любоваться изящным подъемом, изгибом плюсны, но еще не ослеплявшие придирчивый взгляд ценителя наглой летней босоножестью.

Он пел их и жарким летом, когда ступни были, с одной стороны, всемерно открыты для обозрения, что, конечно, не могло не радовать искреннего поклонника, однако, с другой стороны, были изрядно подпорчены натоптышами, мозолями, омозолелостями, вросшими ногтями, пяточными шпорами и другими нелицеприятными проблемами ортопедического характера.

Только, обсуждая ступнепомешанность Чарского, не нужно, господа, высказывать скабрезные предположения и озвучивать пошлые домыслы. Вовсе не вся нога целиком, от кончика носка до самого ее неудобосказуемого основания, интересовала исследователя, — нет, он был приверженцем одной ступни, ну, в крайней случае, голеностопа, хотя порой не брезговал и коленной чашечкой и редко, в совершенно исключительных случаях, поднимался выше, к бедренным костям, интересуясь ими в основном как любопытным придатком к их фундаментальному основанию.

При этом Чарский был художник и отчасти поэт. Он писал женские ноги акварелью и маслом, темперой и гуашью, не гнушался грифельного карандаша и цветных мелков. К тому же он сочинял стихи на «подножную» тему и однажды даже произвел на свет кантату для тромбона с оркестром под названием «Ода одной ноге», впрочем, ни разу не исполнявшуюся и даже не покинувшую пределы письменного стола творца, который, скажем честно, не смыслил ни аза ни в музыке, ни в тромбонах с оркестрами.

Посвящая всю жизнь любимому делу, Чарский коллекционировал женские ножки, как иные коллекционируют спичечные коробки или любовные приключения. Идя по улице, он никогда не поднимал свой взыскующий взгляд выше колен, боясь пропустить ценный экспонат. Приглянувшейся обладательнице коллекционного экземпляра Чарский подпускал дежурный комплимент насчет прекрасных глаз (при этом алчно посматривая на ступни своей жертвы), а потом завлекал несчастную в свою холостяцкую берлогу. А там…

Там он рисовал ее нижние конечности, снимал с них гипсовые слепки и, удовлетворив таким образом нездоровое влечение, отправлял использованную особу восвояси, не беспокоя ее дальнейшими глупостями вроде ухаживаний, свиданий или постельной борьбы.

Поначалу, в беззаботной молодости, он занимался только банальным собирательством дамских ног, еще не помышляя о великом. Он лишь бесстрастно фиксировал высоту подъема, длину фаланг, форму плюсневых костей, сухость голеностопа, на глаз определяя степень изящества малой берцовой и большой берцовой костей и фиксируя форму коленной чашечки — но не более! Он не претендовал на высокое, удовлетворяясь лишь скромным созерцанием.