Светлана Успенская – Женщина без прошлого (страница 4)
— Что же это такое! — возмущалась она. — Мы за известные сведения платим известные деньги и желаем, чтобы в известные сроки нам предоставили эти известные сведения. А неизвестно за что в неизвестные сроки платить не намерены, не так мы воспитаны, господа.
Пришлось Воробьеву собственноручно разбираться со звонившей.
— Расследование движется, — солидно пробасил он в трубку, измерив взглядом пирамиду из пивных бутылок, скопившихся в углу. — Мы уже очень далеко продвинулись. Очень подозрительный тип этот Муханов, и усы у него, по всей видимости, тоже накладные.
— Все это мы и без вашего расследования знаем, — квакнула трубка. — Нам нужны бронебойные обвинения, улики, компромат!
— Будет и компромат с течением времени, — промычал сыщик, открыто изнывавший от жажды. — Но не в обеденный перерыв, — намекнул он, — а гораздо позже.
Закончив разговор, Веня вынес на помойку пустые бутылки и уселся наконец за работу. За вечер он просмотрел стопку местных газет, которые с большим удовольствием предоставляли свои белые полосы для взаимных плевков и несмываемых оскорблений соперников. И если в одном номере охаивали и чернили одних кандидатов, то в другом этих же кандидатов обеляли и осветляли, чтобы потом проделать ту же процедуру с их конкурентами.
Итак, результаты первичного знакомства с кандидатами были следующие.
Удовлетворясь проделанной работой, специалист по пиару отправился за заслуженным пивом.
Возвращаясь из ларька, он был остановлен женщиной, которая вывалилась прямо ему под ноги из подбежавшего к тротуару крошечного автомобиля. Вцепившись в сыщика, Людмила (а это была она) требовательно зашептала, дергая рукав:
— Что же вы… ничего не предпринимаете, а? Эта Кукушкина совсем в телевизоре распоясалась, угрожает на чистую воду нас вывести!
Воробьев тоскливо оглянулся по сторонам, ища спасительной тени, прохлады и уединения, и оправдательно пробормотал:
— Как же мы спим, когда ни в одном глазу сна вот уже неделю не имеем. Работаем, трудимся, вкалываем…
— А результаты, результаты где?
Воробьев, вспомнив первую и единственную запись на своем рабочем столе, нервно облизнул толстым языком пересохшие губы.
— Это… Про Кукушкину, язву современности и рупор здоровых сил общества, я помню, конечно. Стараюсь разоблачать по мере сил, честное слово. Даже от жажды погибаю, в пылу работы некогда пива глотнуть.
Мила оглянулась, поправила темные очки.
— Учтите, времени мало, всего месяц. Мы рассусоливать не можем, нам нужно срочно!
— Это мы способны понимать, — кивнул Веня. Пот заливал ему лоб и щеки, а рубашка противно липла к телу. — А насчет Кукушкиной могу сообщить вот что… Разошлась с собственным мужем, отринула детей и самозабвенно пустилась в дебри высокой политики. А еще пластическую операцию делала… Если захотите узнать адрес клиники, фамилию врача, сколько уплачено, я попробую…
Клиентка вздохнула:
— Ладно, валяйте. Только что-то больно жидко, а?
— Кстати… — с мнимым равнодушием произнес Веня, незаметно переходя от глухой обороны к слепой атаке. — Тут один вопрос в прессе муссируется… Насчет бывшей жены вашего патрона… Любопытно узнать…
Лицо Людмилы ощутимо заледенело, что, впрочем, по нынешней жаре было даже приятно.
— Хочется, знаете ли, удостовериться, все ли чисто. А то потом скажут, будто я убийц невинных женщин покрываю…
Демонстративная печаль проступила на лице собеседницы.
— Лиля была святой, просто святой! А Вадик в ней души не чаял. Даже и теперь о женитьбе слышать не желает, хотя уже целый год прошел… И между прочим, мы с ней подругами были, с первого класса — нет, со второго! — неразлейвода…
После этого Милу Песоцкую точно набежавшей волной смыло. Только зарокотал, постепенно затихая вдали, мотор иноземного автомобиля.
— Ох, женщины! — пробормотал Веня, расставаясь с клиенткой и встречаясь губами с прохладным горлышком бутылки.
Дедушка тоже с удовольствием принял предложенный стаканчик пива.
— Да, — согласился он, — женщины — это совсем не то, что мужчины, даже ничего близкого нету.
ГЛАВА 2
Письмо, найденное много позже и имеющее целью пролить свет на происходящее
«Дорогая Викуша!
То, что ты предлагаешь, так неожиданно.
Ты пишешь, что устала от всего, что тебя окружает, что люди не понимают тебя, поклонники раздражают своей назойливостью и нет ни одного человека, который бы понял тебя до конца и принял такой, какая ты есть. Ты считаешь, что в моей жизни сплошные розаны и лилеи, а также непрерывная череда дней, наполненных нежностью и любовью. Но это совсем не так… Далеко не так!
Моя жизнь, как и твоя, — это непонимание, монотонность, скука. Только небольшое разнообразие вносят не докучливые поклонники, а семейные скандалы. Когда начинается день, я знаю, чем он закончится. Просыпаться не хочется, потому что события расписаны поминутно. Утренний кофе, вечерний чай, питательный обед из трех блюд… Одни и те же разговоры на одни и те же темы — про двойки в школе, подорожание продуктов и сезонный спад на рынке туалетных утят. А также про взятки мэру Мамакову и про козни зловредного Бульбенко, который устанавливает на свой товар демпинговые цены, имея своей самой желанной целью разорить моего мужа и пустить по миру нашу семью, а особенно Луизу Палну.
Ты пишешь, что монотонность семейной жизни вожделенна для тебя — тогда как я откусила бы себе палец, только бы испытать то, что для тебя — скучная обыденность: огни сцены, поклонение толпы, вихрь непрерывных развлечений…
Но все же решиться на то, что ты предлагаешь, я не могу. И не потому, что это безумие, а потому, что я заранее уверена в неуспехе. Вспомни, с кем ты имеешь дело: с бездарной ленивицей, никчемной домохозяйкой, бесполезным, ни к чему не приспособленным существом. Да меня раскусят в одну минуту, не успею я даже рта раскрыть!
Больше писать не могу, потому что Луизе Палне не терпится задать мне выволочку: выудив из супа колесико от будильника, она долго жевала его, искренне полагая, что это фигурно нарезанная морковка. Остановилась она, лишь когда прощально хрустнул ее последний натуральный зуб.
А все мой сынок Митька, его художества… Пойду отчитывать его вместо того, чтобы объявить ему благодарность и выплатить небольшую поощрительную премию.
А ты говоришь, семейная жизнь…
Памятник на кладбище выглядел непрезентабельно — ржавая, с чешуей облезшей краски времянка с выцветшей от дождей и солнца фотографией. Даты рождения и смерти тоже размыты дождем.
Вот и разбери, когда родилась, когда померла невинноубиенная страдалица… Стороннему человеку и не расшифровать буквочисленный ребус, испорченный атмосферными осадками.
Выцветшие венки тоже оказались мало информативны. Вместо традиционного «помним, любим, скорбим», на красной ленте читалось многозначительно-непонятное «мним лю».
Совсем неприятно выглядел памятник. Как-то даже оскорбительно для памяти покойной покосился он набок, приналег одной стороной на куцую некрашеную оградку, а другой потонул в иссушенном июльской засухой бурьяне.
«Я бы обиделся, если бы жена, которой у меня, слава богу, нету, мне такой памятник сварганила», — подумал Веня, неодобрительно глядя на ржавую жесть.
— Уважаемый, вы, наверное, надгробие желаете поправить? — прозвучал за спиной вкрадчивый вопрос. — Очень уж мизерно ваше личное надгробие выглядит, прямо перед соседями-упокойниками стыдно.
Говоривший оказался обтерханным гражданином преклонных годов, на лице которого по буквам читалась неутоляемая страсть к спиртному, давно переросшая в манию.
— Могу, кстати, поспособствовать. Выполняю свои профессиональные обязанности точно и в срок, — доверительно поведал говоривший. — А зовут меня Сифоныч. С хорошим человеком всегда можно столковаться… Или, может, уважаемый, вы хотите на подхоронку? Или содержимым могилы пристально интересуетесь?
Но Веня «на подхоронку» не хотел, а хотел подробно расспросить кладбищенского аборигена.
— Вот что, папаша, — начал он. — А нельзя ли…
— Можно, — кивнул Сифоныч. — Прикажете приступать?
В этот момент доверительная интимность мужского тет-а-тета была внезапно нарушена благообразной старушкой, которая, вынырнув из-за могильного креста, спугнула Вениного собеседника.
Безымянная старушка
Поди прочь, Сифоныч, диаволово отродье, приспешник лукавого и его верный соратник! Нет тебе покоя на земле, не будет и услады на небе. Будешь проклят ты, кладбищенский вор и осквернитель могил, во веки бесконечных веков!