Светлана Успенская – Посмертная маска любви (страница 56)

— Смотри, «конь» пришел! Доставай скорее!..

— Глазок прикройте, козлы, вертухаи заметят…

— Взял?.. Кому?..

— Штурману…

Потревоженный пронзительным шепотом, я уютно свернулся калачиком и перевернулся на другой бок. Сквозь сладкую предрассветную дрему (в четыре часа дня) мне казалось, что все происходит с кем-то другим, не со мной, что все это только сон, который в момент пробуждения бесследно исчезнет, не оставив ни малейшего следа…

Мне снилась Кэтрин, ее бледное лицо, густые ресницы, щекочущие щеку, если прижаться лицом к лицу, звучал ее голос с чуть заметным, таким бесконечно милым акцентом и неистребимыми ошибками в русском языке… Мне снились ее угловатые плечи, родинка на левой груди, трогательная цепочка позвонков вдоль гибкой спины, ее запах, так живо воскрешающий весь пряный сумбур наших редких ночей… Я готов был всю ночь напролет плавиться в горячих объятиях своих снов, бормоча ее имя.

Но, просыпаясь, с отупелой тоской видел сизый дым, плавающий по камере слоистыми облаками, остывшую баланду в мисках и кружки с чифирем, слушал мат, шлепанье карт по голым доскам стола, крики: «Масть пошла!», «Червового туза зажал, падла!» — вдыхал запах параши и немытых тел, спрессованных на маленьком пятачке цементного пола, привычно вздрагивал от лязганья ключа в замке камеры, гадая, что это — вызывают кого-то на допрос или очередной обыск. От тяжелой, до чертиков обрыдшей действительности некуда было спрятаться, и даже из блаженного забытья законного сна меня нагло вытаскивали, грубо тряся за плечо, вот как сейчас, после того как в камеру через окно заскочил «конь» — записка.

— Эй, хлопец, вставай, у Штурмана дело до тебя есть!

Это был Вован, мелкая шестерка, на цирлах бегавшая перед Штурманом и исполнявшая все его приказания. Я хотел было слегка вмазать ему по физиономии, чтобы не мешал досыпать, но услышанное имя подняло меня с постели и отрезвило быстрее, чем холодный душ. Неподчинение камерному авторитету в моей ситуации означало надевание себе петли на шею и даже намыливание ее — а этого я не мог себе позволить.

Обтерев ладонью лицо, чтобы прогнать остатки сладких видений, как будто умываясь, я соскочил со второго яруса и вопросительно уставился в тот угол, где Штурман восседал на своей единоличной, только ему принадлежавшей шконке, где он спал, когда ему было угодно, хоть днем, хоть ночью, резался в карты и полновластно вершил дела чуть ли не всей тюрьмы.

Штурман приглашающе указал взглядом на место рядом с собой. Его черное от щетины и врожденного загара лицо, все изрезанное ранними морщинами и шрамами, было сосредоточенно и серьезно.

— Тут малява мне пришла от верного человека, Коп, — деловито и негромко произнес Штурман, когда я присел рядом с ним.

Я молчал. Пусть говорит, если что имеет сказать.

— Тут и насчет тебя есть пара строк, — многозначительно добавил Штурман.

В камере дым стоял коромыслом, за столом шла бурная игра, и к нашему разговору никто не прислушивался, даже подсадные, про которых все давно знали, — они не смели вникать в дела авторитета. От такого любопытства их не спас бы даже их крестный, «кум», то бишь начальник оперчасти.

— Тут тебе предлагают соскочить при случае, — равнодушно произнес Штурман, не глядя мне в лицо, как будто все это его мало касалось и мне предлагали всего лишь партию в домино, а не уголовно наказуемое деяние — побег.

— Кто? — осмелился спросить я.

— Тебе виднее, Коп, кто может тебе это предложить…

— Отсюда не сбежишь, — мрачно заметил я.

— Отсюда — нет. Но соскочить, если тебя повезут на допрос, или в суд, или на место, можно. Так что готовься, тебя будут ждать.

— А когда? — наивно спросил я.

— Этого и папаша Господь Бог не знает, — хмыкнул Штурман, по-домашнему прихлебывая из кружки чифирь. — Готовься, тебе дадут знать.

— А от кого, от кого записка? — вопрошал я, тщетно пытаясь разобраться в ситуации.

— Эй, Буряк, не хочешь со мной перекинуться по маленькой? — как будто не слыша моего вопроса, крикнул Штурман кому-то в самую гущу сизого дыма. Серая фигура с готовностью подскочила и засеменила в наш угол, на ходу тасуя колоду.

Я понял, что аудиенция закончена, и полез на койку досыпать положенный мне час. Но сон напрочь вылетел из головы. «Что это, подстава? — думал я. — Или кто-то действительно обо мне заботится? Неужели кому-то выгодно, чтобы я был на свободе? Зачем? Чтобы не выдал про взрыв близнецов? Или чтобы повесить на меня новые преступления? Или чтобы единолично расправиться со мной? Кто эта «добрая душа»? За спасибо такие дела не делаются, значит, мне придется расплачиваться чем-то? Но чем? Разве что собственной жизнью…»

Я ворочался с боку на бок и не мог сосредоточиться, чтобы принять решение. Слова Штурмана означали, что при первой возможности мне устроят побег, и в моей власти решить, сорвусь ли я или по собственной воле останусь куковать на нарах. Побег до суда, если, конечно, он окажется неудачным, только ухудшит мою и без того отвратительную ситуацию. А удачный побег? Вся оставшаяся жизнь пройдет в страхе, я буду шарахаться от любого железнодорожника в форменной одежде, опасаясь снова загреметь за решетку.

Но кто этот тайный доброжелатель? Зачем, кому я нужен там, на воле? Знакомых среди криминальных авторитетов у меня нет, кроме покойных близнецов. Разве только, может быть, Шершавый по заказу Рэма, чтобы учинить надо мной самосуд? Или Касьян, чтобы безнаказанно поиздеваться надо мной? Но для этого не нужно организовывать такое малоперспективное дело, как побег. Достаточно переправить маляву Штурману и можно с уверенностью искать меня на том свете — я просто упаду ночью во сне с койки и сломаю себе шею.

А вдруг это Кэтрин? Может быть, у ФБР или ЦРУ, где она там служит, есть связи в российских тюрьмах? Может быть, это она пытается меня вытащить?

Кэтрин!.. Такая мысль несказанно меня умилила. О, если бы это действительно было так! Из-за этого и помереть не жалко!..

Дверь камеры отворилась, и контролер внутренней службы крикнул, перекрывая гул и мат тридцати человек:

— Копцев, на выход… К адвокату…

Я мгновенно слетел со второго яруса и, привычно заложив руки за спину, вышел из камеры.

«Неужели уже началось? — с замиранием сердца думал я. — Неужели?»

Глава 20

Адвокат оказался индифферентным молодым человеком шкурного вида. На его носу сверкали стеклами стильные очки в дорогой оправе, но ноги в стоптанных кроссовках он предпочитал не высовывать из-под стола. Он мне сразу почему-то не понравился. Слишком шустрый и слишком уверенный в себе тип, подумал я. Однако послушаем, что он скажет…

— Меня зовут Борзятников Игорь Петрович, — представился он, протягивая мне руку.

Рука у него оказалась холодной и цепкой. Странная птица этот Борзятников. И фамилия характерная — как говорится, Бог шельму метит.

— Я, кажется, не просил вас об услугах, — дипломатично начал я, рассматривая его золотой «Паркер» на столе и обшарпанный «дипломат» рядом.

— Вы не просили, — отозвался адвокат. — Зато об этом просили ваши друзья. Они же и оплачивают мои услуги.

— Вот как? — удивился я. — А мне еще недавно казалось, что у меня нет друзей… Если вы не в курсе, по странному, я бы даже сказал, где-то роковому стечению обстоятельств мои друзья все на данный момент, увы, безнадежно мертвы.

— Очевидно, не все они мертвы, не все, — утешил меня Борзятников, доставая из «дипломата» шикарную кожаную папку с золотым тиснением с кучей бумаг, газетных вырезок и типографских бланков.

— Могу я в таком случае узнать их имена? — осторожно спросил я.

— Не можете. К сожалению, совсем не можете…

— Почему?

— Это одно из условий моего нанимателя.

Подобная скрытность пришлась мне не по вкусу, и я резко заметил, поднимаясь на ноги:

— Тогда я вынужден отказаться от ваших услуг и от услуг неизвестных мне людей… Разговор окончен, вызывайте конвой.

Борзятников удивленно уставился на меня из-под золоченых очков и заметил:

— С вашей стороны это совершенно неблагоразумно.

— Это мое дело!

— Речь идет о вашей свободе, — туманно заметил адвокат и осторожно добавил: — О вашей возможной свободе в самом ближайшем времени…

Я задумался. Слишком красиво звучит это короткое слово «свобода», чтобы от него отмахнуться, как от мухи.

— Тогда могу я хотя бы узнать пол вашего нанимателя? Это мужчина или женщина?

— Я согласую ответ на этот вопрос с вашими друзьями и сообщу вам его при следующем свидании.

— Боюсь, что в таком случае оно не состоится, — гордо отрезал я и твердо направился к двери.

Но мой надменный взгляд случайно упал на свернутую газету, которая одним краем вылезала из-под папки с бумагами Борзятникова. На ней я увидел серо-черный край какого-то снимка и крупный заголовок статьи вверх ногами. Судя по тону «шапки», это была молодежная газета, недавно выросшая из комсомольских штанишек и поэтому невероятно наглая. Аршинными буквами заголовок гласил: «Американская журналистка в лапах русских медведей!!!» — и мелкими буквами ниже: «Московское бюро AEN в ужасе».

Я плюхнулся на стул, как будто мне подрубили ноги, и севшим голосом произнес, стараясь казаться равнодушным:

— Я очень соскучился по свежим газетам… Разрешите взглянуть, — и протянул руку к папке. — Хочется узнать прогноз погоды на завтра, а то у меня давление, знаете ли, скачет…