Светлана Тулина – Стенд [СИ] (страница 55)
Но желания редко когда подвластны разуму. Ими подсознание управляет, а оно неразумно. Вот и сейчас оно никаких доводов и слушать не хочет. Жертва ускользнула, и точка. И хочется свернуться калачиком и закрыть глаза…
Помедлив, он третий раз покачал головой.
Она потеряла сознание во время большого полуторачасового перерыва.
Уже по-настоящему.
Шум закрытого стадиона стал почти невыносимым из-за тысяч ринувшихся по проходам разносчиков всякой ерунды; от запаха пива, булочек, сигарет и жирных жареных сосисок ее тошнило, и голова кружилась все быстрей. Этот мерзкий запах сводил с ума, запах пота и кухни, прокисшего пива и присыпки для рук, не просыхающих матов и свежей нитроэмали, дешевого табака и ошпаренных тараканов — о, особенно этот последний, мерзко-кисловатый, ни с чем не сравнимый, всепроницающий и неистребимый, он преследовал ее постоянно, доводя до тихой истерики и сводя на нет все попытки съесть что-либо более ли менее питательное.
Сперва она пыталась его игнорировать, потом старалась обмануть при помощи огромного количества разнообразных дезодорантов и освежителей, но от них тошнота лишь усиливалась, да и голова начинала страшно болеть, до рези в глазах, сам же этот уксусный гнусный запашок никуда не исчезал, упрямой струей пробиваясь сквозь все парфюмерные ароматы.
И Стась пожала плечами, смиряясь с еще одной силой, которую ей не дано победить. Мало их, что ли? Одной меньше, одной больше. Какая разница?
Одновременно же она перестала насиловать себя попытками обедов — все равно бесполезно, зачем мучиться? И только глотала необходимые поливитамины и пила, пытаясь литрами березового сока смыть липкий запах хотя бы с губ. Зачем бесполезно расходовать силы в заранее обреченных на неудачу попытках трепыхаться? Она и без того слишком быстро стала уставать в последнее время, слишком быстро и слишком часто, и уже не получается отдохнуть в перерыве, времени не хватает даже просто успокоить дыхание…
Она не была дурой и отлично понимала, признаком чего это является и как отреагирует на это изменение ее состояния Бэт. Когда узнает. Если узнает…
Стало быть — не должен он узнать. Не сейчас. Совсем немного осталось. Два плановых, одна персональная и одна товарищеская, всего четыре встречи. Причем серьезное значение из них имеет лишь одна, вот выиграем — тогда и поговорим.
Или — не выиграем…
Вчера, например, она не сумела бы. В смысле — честно и чисто. Она поняла это сразу, потому честно и чисто не стала даже и пытаться. У соперницы были невероятно длинные ноги, и лягалась она ими с убойной силой взбесившегося страуса. И, когда мягкая, но тяжелая бутса пару раз просвистела в непосредственной близости от ее виска, Стась поняла, что пора с этим делом завязывать.
В хитче практически нет ограничений типа «лежачего не бьют» или там «запрещенными приемами не пользуются». В хитче вообще нет запрещенных приемов. Кроме, пожалуй, одного. Да и то запрещение это не официальное, и связано, скорее, с ущемлением мужского самолюбия. Судьи редко признают этот прием некорректным, если применяется он сугубо между бойцами одного пола. А вот женщине, применившей его против мужчины, не прощают. Потому что судьи у нас кто? Во всяком случае, в большинстве своем…
Вот именно.
Это было даже забавно. И весьма удачным оказался тот факт, что среди судей пятеро тоже были сильного пола, а соперницей Стась оказалась эта крупноногая баба. Оставалось только умело подставиться. Что Стась и сделала мастерски, сначала уйдя в глухой непросматриваемый угол и, словно бы случайно, заслонив спиной камеру, а потом развернувшись эффектным полубоком в самый последний момент, когда соперница уже не могла ни сдержать удара, ни изменить его направления…
Оказалось довольно-таки больно — Стась даже почти не пришлось притворяться. Рухнув на спину и прижав к животу колени, она стонала сквозь зубы, пока ей стучали по пяткам, и размышляла, каково бы ей сейчас было, будь она на самом деле мужчиной? Может, стоит потерять сознание, удар-то нехилый был? Или хотя бы стонать погромче?
Подумав, Стась отказалась от чересчур сильных демонстраций. Разве что разок-другой сдержанно всхлипнула, после чего медленно распрямилась и позволила поставить себя на ноги для получения победного жетона — девицу дисквалифицировали на весь этап соревнований. Неспортивно, кто спорит. Но победителей не судят. И Бэт только фыркнул, хлопнув ее по плечу…
Это было вчера. А сегодня она потеряла сознание.
Она только что выиграла первый из плановых боев. Уж лучше бы это был товарищеский, тогда можно было бы подойти к Бэту и сказать, что с нее на сегодня достаточно, плановые может закончить любой, там же нет персональных заявок, а теперь еще оставался по крайней мере один обязательный, еще один… Один. Всего лишь.
Иногда даже один — это слишком много.
Да, она выиграла сейчас, выиграла вчистую, не как вчера. Но лишь она сама знала, чего стоила ей этот выигрыш. Звон в ушах нарастал с самого утра, тихо и незаметно, она даже почти не обращала на него внимания — ну, подумаешь, звон? Что мы, в самом деле, звона, что ли, не слышали?.. — разве что протолкнула в горло лишнюю таблетку, запив ее очередной порцией сока. Это были хорошие таблетки — смесь кофеина с еще какой-то там стимулирующей дрянью, от них дышалось легко, хотелось смеяться и немного звенело в ушах — может быть, еще и поэтому она не обратила внимания на этот звон…
А когда на третьей минуте боя вдруг резко распрямилась из глубокого приседа с уходом на левую опорную и выбросом правой пяткой в корпус — стало вдруг тихо-тихо. И очень темно.
Все тогда произошло так быстро, что никто ничего не успел понять, даже сама Стась. Она отключилась на середине разворота, и еще продолжала по инерции начатое движение, хотя и теряла скорость, когда чужой кулак вписался в незащищенный подбородок.
Этот удар ее спас.
Голова резко откинулась назад, наполнившись гулкой болью, в шее что-то хрустнуло, зубы лязгнули по загубнику и Стась окончательно пришла в себя. Даже упасть не успела.
Но каким-то чудом сумела испугаться. Их ведь не зря все-таки этому учили, так упорно и так долго. Стимуляция адреналинового шока — штука полезная. Просто испугаться. Хорошенько и по-настоящему, остальное дело техники, но ей так редко удавалось это простое вроде бы дело, да что там редко, практически что и никогда…
На этот раз — удалось. Но никто не мог дать гарантию, что удастся еще раз.
Ее толкали, хлопали по плечам, тискали, хватали за руки, пихали локтями в бок и кулаками в грудь, что-то радостное орали в ухо — она все-таки победила, хотя никто в это не верил, и потому ее дергали снова и снова, а она все думала, как же сказать Бэту, что товарищеской встречи она просто не вынесет, сдохла, скисла, сгорела, как там еще говорят в таких случаях на профессиональном сленге? Она не знала жаргона хитчеров, а на амазонкском это звучало слишком уж лично и непристойно, а еще ей очень хотелось сесть, а ее все дергали, все хлопали по спине, все по плечам трепали и что-то говорили, а она только кивала и улыбалась, потому что все равно уже почти не слышала слов, слова сливались в невнятный многоголосый рокот, накатывали волной, и нарастал звон в ушах…
А потом она вдруг увидела Бэта.
Он смотрел на нее очень странно, не мигая, и взгляд его был взглядом змеи. Он ничего не говорил, просто стоял и смотрел. И не улыбался.
И вот тогда-то она и потеряла сознание — уже по-настоящему.
Здесь было холодно, очень холодно. Подсаженным на азарт орсам, может, такое и нравится, им вечно жарко, сам же Эльвель любил места потеплее. Сейчас его откровенно знобило.
Впрочем, вполне вероятно, знобило и не от холода. Но он предпочитал не думать об этом. И без того неуютно сознавать, что ниже уже ничего нет, и вообще нет этого самого «ниже», отсюда просто некуда прыгать, а вот на голову может свалиться все что угодно, вплоть до…
От одной мысли об этом становится трудно дышать и не возникает такого уж острого желания думать о других неприятностях. Тем более что эти самые другие неприятности не касаются больше никого. Вот и не надо о них думать. Других покуда предостаточно. Более важных. Общих.
— Какие же они все-таки твари… — В голосе Рентури было больше удивления, чем ненависти, да и глаза светились растерянно. Кто-то постанывал — быстро и коротко, словно от боли. И еще кто-то другой все время твердил «Как же так?.. Ну вот ведь… Как же это так?..», словно глупая старая Рль, которую как следует шмякнули головой о толстую ветку основы.
— А ведь я им почти поверил…
— Они скиу. Хоть и двуногие. Чего же ты хочешь от скиу?
Эльвель дернул подбородком. Может, так будет менее заметно, насколько чужим стал его голос. Рентури засмеялся. И смех этот был горьким.
— Наверное, я идеалист, но так хочется верить, что хоть кто-то играет честно… Ну, в смысле — не совсем так как положено, с соблюдением абсолютно всех этих дурацких и никому не нужных правил, а… ну, просто… должны же быть хоть какие-то правила даже у самых завзятых орсов?.. даже у керсов. Даже у скиу. Смешно, правда?
Орс-идеалист — это действительно смешно. Наверное. Но только вот смеяться не хотелось. Даже так, как Рентури. И вряд ли весело сейчас хоть кому-то на всем эссейте. Не спасало даже то, что это не первый насильственный вывод на его Большой Игре, и даже то, что керсом он был, не спасало… Слишком уж это было неправильным.