Светлана Тулина – Стенд [СИ] (страница 50)
То-то и оно…
Аликс и сама не увидела бы, наверное. Если бы не тот бесполый профи в черном — почему-то он счел нужным добавить этот ролик к основной информации для анализа.
Аликс зарычала тихонечко — мерилаксцы не умеют свистеть, у них гортань и губы не приспособлены, а высшее удовольствие выражают именно так — коротким горловым рычанием на инфрачастотах. Можно не беспокоиться — все равно никто не услышит. Разве что зубы заноют вдруг, или на секунду перехватит дыхание. Сидящая напротив женщина-типпи покосилась неприязненно, но тут же отдернула взгляд и закрылась длинной челкой, стоило Аликс слегка приподнять надбровные пластинки в безмолвном вопросе: «Какие-то проблемы, мэм?» Мерилаксцев могли недолюбливать, но открыто подобную нелюбовь выказывали редко.
Обычный человек — далеко не то же самое, что киношный герой. После падения с двенадцатиметровой высоты при стандартной силе тяжести он ни за что не сумеет ухватиться за подвернувшуюся штангу и повиснуть на ней.
Вернее, ухватиться-то он, может, еще и сумеет, а вот удержаться — шалишь. Сорвется. А если каким-то чудом и сумеет не сорваться, приклеив ладони самым супермоментальным и суперкрепким из суперклеев — ему же хуже. Потому что за двенадцать метров свободного, ничем не сдерживаемого падения даже при стандартной силе тяжести тело успевает набрать такую массу инерции, что порвет он, пожалуй, на руках даже мышцы, не говоря уж о связках и сухожилиях.
Может быть, кто-то из ее милых землячков этот ролик и видел. Может быть. Но он наверняка не был на Базовой. И, если подсознательно и отметил эту странность, то отнес ее за счет пониженной гравитации.
А Аликс на Базовой была. И знала, что сила тяжести там на пятнадцать процентов выше стандарта. Чтобы так легко и играючи гасить такую инерцию, эта девчонка должна выдерживать на разрыв тонны полторы на каждую руку. Нехило, правда?..
Есть, конечно, пара-другая рас, на такое способных. Но отпадают они сразу по внешним показателям. Тех же мерилаксанок или там хиятанок с обычными девочками никак не спутаешь. А обычную девочку разорвало бы прямо на глазах потрясенных тивизрителей к чертям собачьим. Отсюда вывод, что же именно мы тут имеем?
Пра-авильно…
Имеем мы, братцы и сестры, бастарда.
На волосики на ее посмотреть бы, конечно, следовало повнимательнее и поближе, в целях окончательной достоверности, но, в принципе, и так ясно. Мамочка там или папочка на стороне подгулять изволили. А эриданская кровь — штука сильная, с ней не поспоришь.
Скандальчик будет — туши свет.
Давненько их не обнаруживали, некоторые даже самодовольно заверяли о полном контроле. Плату за обнаружение, правда, отменить так никто и не предложил, наоборот, увеличили даже. И это радует.
— Извините, но вам ничего нет… — Девушка за стойкой была явно смущена и старалась смотреть в сторону.
— Но мне сообщили о наличии пакета. — Аликс слегка приподняла верхнюю губу, обнажив двухдюймовые клыки. Девушка пошла пятнами и заерзала на высоком стульчике.
— Еще раз прошу извинить… Это, конечно же, вина нашего отеля… Эти рекламщики… Просто не знаю, как они прорвались… Управляющий согласен принести разумную компенсацию за причиненное беспокойство…
Казалось — еще пара секунд, и она заплачет. Бедная девочка. А вот управляющим, который на опасный участок перед разгневанным постояльцем (и постояльцем, кстати, не простым, а двухметрово-бронированным, очень-очень вспыльчивым по природе своей и, к тому же, в данный момент причину для гнева имевшим весьма обоснованную) выставил вместо себя молоденькую то ли секретаршу, то ли кадровичку… управляющим стоит, пожалуй, заняться поближе. Он или просто трус, или скрытый садист, а это уже чревато.
— Отсталый мир. Отсталая техника. Я не имею претензий. Техника — всего лишь техника. Она не имеет значения.
Наверняка у управляющего сейчас забот по горло — всем штатом пытаются отловить гения, что сумел протолкнуть свой пакет через супермощную трехслойную систему отельной защиты. Пусть попарятся, все равно концов не найдут. Даже Аликс еще в школе неплохо следы заметать умела, а ведь считалась отнюдь не самой умной из семьи.
Интересно — кто из братишек вниманием почтить соизволил? Скорее всего — Туанчик или Айгер, они младшие, и потому общительные. Еще не осознали, что общение — роскошь, и за нее, как и за всякую роскошь, приходится иногда очень дорого платить. Впрочем, может быть — Слан. Очень даже может быть. Пакет рекламной фигни — это на него похоже, он всегда любил такие решения.
Хорошо, если действительно Слан, он неплохие работенки подкидывал.
Номер у нее был на минус первом этаже — мерилаксцы не любят высоту и открытые пространства — и потому возвращение заняло пару минут. Еще минут пять потребовалось на то, чтобы привести Чипа в рабочее состояние, совместить его с отельным компом, обнаружить в отделе рекламы пакет на свое имя и, сдублировав на всякий случай, вытащить его на экран.
Это был Густ.
Само уже по себе малоприятное обстоятельство. И записочка была вполне в его стиле: «Оцени сама. Мои — 75% от результата». И все.
Ну да, конечно. Пахать будет она, и пахать прилично — простое дельце Август бы ни за что не прислал, он делился только такими, какие проглотить единолично был просто не способен, — а три четверти он потом себе хапнет только на том основании, что первым что-то там раскопал. Не выйдет, братишка. Ищи другую дуру.
Сперва Аликс хотела отправить пакет обратно, не распечатывая. Но потом генетически запрограммированное любопытство, усиленное семейным воспитанием, все-таки победило. Почему бы и не посмотреть, действительно, от чего отказываешься, если уж отказаться решила твердо и бескомпромиссно?
Там была запись хитча.
Любительская запись, любительский поединок. Минуты на две, не больше. Она просмотрела их стоя. Потом села, тупо уставившись в экран. Прокрутила еще раз. Проморгалась. Помотала головой, словно пытаясь изгнать дефект зрения. Поставила еще один повтор — но на этот раз в рапиде.
И лишь после этого сползла на пол, давясь от беззвучного хохота.
Она не ошиблась.
Конечно же, она не ошиблась!
Нет, ну это же надо!.. А еще говорят что-то там про снаряд, который никогда в одну воронку два раза подряд… Да одних этих волос уже достаточно, чтобы сомневаться перестать И это вот движение шеей… Вот-вот-вот, сейчас… Ага! Вот оно! Миленькое такое движеньице, не нужное никому, кроме тех, чьи волосы являются оружием. Движение, которому невозможно научить чужака. Потому что врожденное оно. Генетически запрограммированное.
Еще один!
Нет, ну это же надо!. Ой, папочки-мамочки, любили же вы, однако, много и плодотворно, честь вам за это и хвала. Поскольку бастарды стоят дорого.
Очень дорого…
Позже он не смог бы с точностью указать момент, когда возникло первое подозрение. Нет, не подозрение даже — так, легкий намек, полутон, неуловимая тень на самом краю зрения, никак не попадающая в фокус. Преддверие мысли, еще не оформленное словами и образами.
Но, во всяком случае — не на двадцать восьмой автономной медбазе, там подозрения не было, там была уверенность. И тоска. И желание напиться — отголоском другого желания, гораздо более сильного и не имеющего ни единого шанса осуществиться — желания все забыть.
А подозрение — оно раньше возникло. Задолго до того, как увидел он ожоги на ушах и шее несчастного медстажера, специфические такие ожоги, ни с чем их не спутаешь, и потеки расплавленного стеарина на воротнике его форменного комбинезона…
Раньше. Намного.
Может быть, когда он рассматривал показания анализатора. И не особо удивлялся тому, что видит, хотя вроде бы должен был. Впрочем — нет. Еще с самого начала полета было что-то такое, смутное и нечеткое… Может быть, оно было всегда. Неясное. Неназванное. Потому что он сам не хотел его называть. Назвать — значит, вызвать к жизни. Окончательно признать существование. Поверить, что все, к чему он относился как к увлекательной игре ума — реальность. А он всю свою сознательную жизнь надеялся, что это не больше, чем древняя сказка, просто сказка, красивая и страшная.
Теннари стоял, уткнувшись лбом в холодное стекло иллюминатора и уставившись пустыми глазами в бархатную черноту. Не потому, что пытался там что-то разглядеть. Просто боль оказалась такой, что трудно дышать. И не было сил смотреть ни на что другое, кроме этой бархатной черноты.
За его спиной хрустели осколки чего-то не до конца разбитого под тяжелыми армейскими ботинками — Служба Охраны все-таки навязала шестерых спецназовцев, — кто-то ахал в восторженном ужасе перед практически не имеющей предела способностью человека разумного разрушать до основания окружающую его среду, независимо от ее размера и склонности к самовосстановлению, кто-то сыпал проклятиями, пытаясь добиться от диагноста хоть чего-нибудь стоящего, слышались другие звуки суеты и планомерно продолжающегося поиска. Теннари это все не интересовало.
Теперь уже — нет.
С тех самых пор, когда он заметил отсутствие в ангаре спасательной шлюпки. И понял, что не обнаружит на медбазе за номером двадцать восемь ничего, достойного внимания. Независимо от того, что обнаружат на ней остальные. И подозрение перестало быть подозрением.