Светлана Тулина – Рыжая тень [СИ] (страница 16)
Капитан не успевает обернуться. Лишь чуть намечает начавшийся поворот головы — бледная рука клюет его в горло, перешибая трахею и выдирая кадык. И успевает отдернуться прежде, чем белый китель заливает алым.
Капитан еще падает, а голова пилота уже свернута набок и из широко распахнувшейся под подбородком второй улыбки торчит белая кость позвоночника. Люди такие хрупкие…
Еще одна цель высокой приоритетности пытается спастись бегством по направлению к коридору. Слишком густой воздух обжигает, зато боевой режим позволяет развить достаточную скорость удара, чтобы верхнюю часть черепа оказалось легко срезать ребром ладони.
С женщинами еще проще. Цели низкой приоритетности, угроза несущественная, можно пренебречь.
Застыл в дверях медотсека, глаза выпучены, рот широко раскрыт. Но сказать
Легко спихнув обмякшее тело пилота с кресла, рыжий занимает его место. Он никогда не сидел за штурвалом корабля и уж тем более ни разу не пилотировал в одиночку ничего тяжелее десантного флайера. Но он много раз видел, как это делали другие. И знает, что справится. У него получится. Не так уж это и сложно. В конце концов, в навигаторском кресле он раньше тоже ни разу не сидел и маршрутов не строил. Разве что мысленно. Но получилось. Значит, и теперь получится тоже.
Не так уж это и сложно — довести корабль до планеты, находящейся в зоне видимости. С посадкой будет сложнее, но рыжий справится и с этим. Возможно, посадка окажется несколько жестковатой. Это не страшно, он может выдержать намного большие перегрузки, чем человек.
Цель. Вот она — в левом верхнем углу правого смотрового экрана. Автопилот включен. Отлично.
Степянка. Планета четвертого типа. Население отсутствует. Инфраструктура отсутствует. Полезные ископаемые в промышленных количествах не обнаружены. Животные или растения, представляющие интерес с сельскохозяйственной, промысловой или спортивно-охотничьей точки зрения, отсутствуют. Большую часть поверхности занимает океан, три материка покрыты болотистыми лесами. Терраформирование не производилось. Земные растения не приживаются, местные малопригодны в пищу для человека. Ближайшая станция гашения — в сорока восьми сутках полета.
Наверное, если бы рыжий долго и тщательно выбирал — он бы не смог найти места лучше.
Во вселенной очень мало растений и животных ядовитых настолько, чтобы их плоть не смог так или иначе усвоить киборг. Дикая планета. Далеко от гасилок и трасс, никому не интересная ни с какой точки зрения. Здесь можно уйти и навсегда затеряться, и никто не спросит тебя, кем ты был раньше, кого и сколько ты убивал. Никто вообще ни о чем не спросит. Некому будет спрашивать.
— Дэн, ты чего?
Типовая улыбка за номером девять — самое удачное выражение лица, когда не знаешь, что отвечать. Когда вообще ничего не знаешь и ни в чем не уверен. Даже в том, что потихоньку гаснущий внутри звон перетянутых до предела струн не рванет снова — и что тебе, случись такое, и на этот раз удастся их снова скрутить.
«Маша, что я пропустил?»
«Да ничего особенного, пупсик. Тебя хвалили. Ты хорошо справился, отличный маршрут, и вышли близко, до орбиты всего шесть часов на средней скорости. Хотя по мне так тут больше заслуги пилота, но Тедди хороший мальчик, не жадный».
Капитан (живой!) бурчит что-то сквозь зубы, поглядывает кисло. Агрессивность низкая. Дэн улыбается и ему — той же самой, за номером девять. Осторожно втискивается в навигаторское кресло, словно в защитную скорлупу. Его трясет. Хорошо, что со стороны никто из обычных людей не сможет этого заметить. Если только не схватят за руку.
Справился. Конечно. Он справился.
Дэн.
Справился Дэн. Не рыжий. Рыжий бы справился по-другому. Совсем по-другому. Со всем и со всеми, причем используя мощность боевого режима не более чем на 16 %, он бы сумел.
А Дэн только что сумел в этот самый режим не перейти.
Зависнуть на грани, скрутить перетянутые до звона внутренние струны не пружиной даже, нет — лентой мебиуса, чтобы только одна поверхность, и та внутренняя, чтобы ни капли наружу… Скрутить, зажать, удержаться. Наглухо заблокировать уже пошедший вразнос процессор, передавив все поступающие от него команды, но при этом не угробив имплантаты, — дело неслыханное, он и сам до сих пор не понимал, как это у него получилось, и не был уверен, получится ли повторить.
Глава 9
Метафора. часть 2
Рыжий справился бы совсем иначе. Легче. Не стал бы сопротивляться подсказкам программы — сейчас она работала на его стороне. Зачистил бы представляющие потенциальную угрозу тылы и ушел, так и не узнав, что был не прав. Что никакой опасности на самом деле не было и в помине. Не потому, что он был таким уж злым, этот рыжий. Просто он глупым был. И многого не знал.
Рыжий не знал, что люди иногда говорят метафорами. То есть вроде как бы и не врут, но при этом говорят неправду. Не то, что есть на самом деле. Не то, что думают. И не потому, что пытаются при этом кого-то обмануть или что-то скрыть, а просто — иносказательно. Потому что у людей так принято. Потому что — метафора. Рыжий понятия об этом не имел. Да что там! Он и о самом-то этом понятии понятия не имел. Рыжий. Не Дэн. Дэн не зря просидел полночи в локальной базе инфранета, со всей доступной ему скоростью листая разнообразные словари и лингвистические сайты. Понимать людей оказалось намного труднее, чем представлялось ему еще какую-то неделю назад. Но зато теперь он четко знал, что у людей иногда слова значат вовсе не то, что они вроде бы значить должны, и вранье по смыслу вовсе не обязательно является враньем по сути.
Иногда оно просто — метафора. И тогда это вроде как бы уже не совсем вранье — или даже совсем не вранье.
Метафора — слово или выражение, употребляемое в переносном значении, в основе которого лежит сравнение неназванного предмета с каким-либо другим на основании их общего признака. У Аристотеля неотличима от гиперболы (преувеличения), синекдохи (замещения по смежности с переносом признаков общего на его часть), сравнения или олицетворения. К концу двадцатого века на Старой Земле стали выделять диафору (резкую, неожиданную метафору) и эпифору (стертую, ставшую общеупотребимой). Различают также метафору-формулу, отличающуюся еще большей стереотипностью и невозможностью иной трактовки, а также метафору развернутую и метафору реализованную, суть которых может быть понятна из примера как то «пришел в себя и немного там прибрался», а также и…
Вот теперь Дэн закашлялся, привычно сбрасывая избыток положительного нервного возбуждения. С этими метафорами ему повезло. Опять. И это, конечно же, тоже метафора. Потому что на самом деле, конечно же, не было (и быть не могло!) никакого везения. Была лишь вполне обоснованная логическая цепочка умозаключений и голый расчет. Просто логика. Просто предусмотрительность. Все непонятное опасно, сделать понятным — уменьшить опасность. Логично?
Логично.
Ситуация со странным наказанием была непонятна и сама по себе, но как раз таки сама по себе она была скорее местной константой
А вот последняя фраза доктора из его разговора с капитаном (подслушанного, конечно же, разговора, вовсе не предназначенного для ушей Дэна, а потому ценного вдвойне) — дело совсем другое…
Поначалу Дэн не обратил на нее внимания. Из того разговора он и так выдернул немало иных причин для беспокойства. Доктор слишком много знал. Они все слишком много знали! Это очень опасно, когда люди о тебе слишком много знают. И поначалу система попыталась отреагировать стандартно — выбросом адреналина и готовностью немедленно перейти в боевой режим. И забуксовала. Причем забуксовала сама система, а вовсе не органическая составляющая. Процессор никак не мог просчитать уровень повышения опасности с учетом всех новополученных данных. И пришел к логичному заключению, что никакого повышения этого уровня вовсе не наблюдается.
Это было странным, но… наверное, здесь действительно просто такие правила.
Да.
Да.
Да.
Все.
Дэн прокручивал запись этой части разговора снова и снова. Пока вдруг не осознал, что делает это не для анализа — для удовольствия. Да, доктор догадался не совсем правильно и не обо всем, да к тому же все еще считал Дэна человеком. Но все равно он знал слишком много. А теперь еще и рассказал капитану. Но при этом капитан повел себя странно, не разозлился и не испугался. А сам доктор… Он говорил про Дэна чуть ли не с гордостью. И это хотелось слушать. Снова и снова. Настолько, что Дэн довольно долгое время бессознательно старался избегать любой попытки проанализировать собственные реакции, а когда все-таки проанализировал и понял, то испугался.