Светлана Тулина – Крик ангела [СИ] (страница 14)

— Ш-ш-ш… Все в порядке.

— Ангел! Что за…

Язык у Кроули еще не до конца восстановился, и потому на самом деле это звучит скорее похоже на: «Аггео, фхо ха…», но Азирафаэль понимает и улыбается, часто моргая (почему-то глаза щиплет, словно от яркого света или дыма), и снова успокаивающе пожимает узкие пальцы.

— Все в порядке, мой дорогой. Все в порядке.

Что не мешает ему, впрочем, продолжить, добавив в голос изрядную дозу чопорности и стараясь не улыбаться:

— Но если ты хочешь, чтобы я тебя понял, тебе придется приложить к этому некоторые усилия.

«А я тебе помогу», — остается невысказанным.

Секунду помедлив, Кроули сплетает свои пальцы с пальцами Азирафаэля. И стискивает их в ответ.

При общей своей стабильности и неизменности Рай никогда не бывал одинаковым. Не то что в течение достаточно продолжительного времени, а вообще никогда. Азирафаэль это помнил, хотя и старался пореже сюда заглядывать. Последние дни не в счет.

Нет, ослепительная белизна, пустота, прозрачные стены и огромные пространства, от которых можно было словить приступ агорафобии, оставались неизменными при любых раскладках, но вот мелочи… Форма одежды. Музыка сфер. Архитектура высоких (неизменно очень высоких!) сводов. Заоконные пейзажи и другие вроде бы малосущественные детали — не зря же считается, что дьявол именно в них. Они все время менялись, вроде бы незаметно и не так чтобы очень помногу, но постоянно. Появлялось что-то новое, исчезало привычное, заменялось другим, делалось привычным, чтобы снова исчезнуть и чем-то смениться.

Вот, например, гироскутеры…

— Я не права, кое-что общее между Михаил и Дагон все-таки есть, — задумчиво сказала Всевышний, провожая взглядом Архистратига, как раз проезжавшую мимо Того Самого Кабинета по каким-то своим архангельским делам, наверняка очень важным и срочным. — И это даже не то, что они обе предпочитают женскую форму человеческих оболочек, хотя и по разным причинам. Если не принимать во внимание окраску и форму крыльев (которые, как ты, надеюсь, уже понял, есть не более чем условность), то у них равные статусы: они обе стоят по правую руку своих главнокомандующих. Они обе, по сути, главы силовых ведомств. Но разве этого достаточно для возникновения чего-то большего, чем чисто профессиональный интерес?

Азирафаэль не ответил, тоже провожая взглядом Главу Воинства Ангелов и Архангелов. Выглядела та, как всегда, подтянуто, деловито и невозмутимо, истинный образец для подчиненных. В сторону Азирафаэля и Всевышнего даже не покосилась, но Азирафаэль этого и не ждал: он уже давно понял, что стены Того Самого Кабинета имеют одностороннюю прозрачность. И вполне может быть, что с той стороны они вовсе не выглядят стенами Того Самого Кабинета. Рай постоянно меняется, оставаясь неизменным, и в этом его суть.

— Может быть, дело как раз не в общности, которой практически нет? Ну раз даже Я никак не могу обнаружить ее в достаточном количестве. Может быть, они как раз на противоположностях сошлись? Тоже ведь вариант, если разобраться, не из последних. Впрочем, сошлись и сошлись, одной проблемою меньше.

Азирафаэль опять промолчал. Михаил ему не нравилась, причем не нравилась как-то подозрительно сильно. Не то чтобы он любил остальных ангелов (особенно тех, которые норовили засадить в солнечное сплетение или пытались заставить его отказаться от суши), но в отношении Михаил чувствовал что-то более острое и личностно окрашенное. Что-то, в чем явственно прослеживалось влияние кувшина святой воды, начудесенного полотенца и отсутствия желтой резиновой уточки[15].

Про Дагон Азирафаэль знал только то, что слышал от Кроули, — не так уж много, если на то пошло: Кроули становился на редкость немногословен, когда речь заходила о его нижних коллегах. Но ничего хорошего он не рассказывал точно, Азирафаэль был в этом уверен и мог бы предложить Всевышнему еще одну общую черту, объединяющую Михаил и Дагон, — они обе не нравились Азирафаэлю. Но он испытывал определенные опасения насчет того, не сочтет ли Всевышний такое его высказывание вовсе не невинным стремлением помочь. Интересно — сколько в этой мысли было от самого Азирафаэля, а сколько от Кроули? Слишком плотное общение не может не оставить следов, особенно если оно плотное настолько…

Нет. Лучше даже не думать. И уж тем более не говорить. Ничего.

Вчера он так и не предложил Кроули снова поменяться оболочками. Не смог. Теперь, когда тот пришел в себя, это должно было стать проще и наверняка бы сработало лучше простой внешней перекачки благодати через сплетенные пальцы, и Азирафаэль несколько раз пытался заговорить, объяснить, предложить сделать снова… И так и не смог. Сначала даже не понимал почему, а потом вдруг понял. И замолчал уже окончательно, ужаснувшись.

Потому что с точки зрения Кроули все могло выглядеть вовсе не так, как виделось Азирафаэлю. Ангел Господень, пусть на этот раз и без сияющего меча, снова причинял добро и наносил пользу насильственным методом, не спрашивая согласия. Да и зачем его спрашивать у какого-то грязного демона? Ангел же лучше знает, что правильно и что хорошо! Он же ангел.

Насильно. Изнутри. Воспользовавшись беспомощным состоянием… Мало ли что ему там еще могло показаться неправильным и требующим исправления, этому ангелу?

Нет, Кроули так бы, конечно же, не сказал. Может быть, даже и не подумал бы, все-таки он знал Азирафаэля не первый век. Однако вряд ли он был бы так уж счастлив узнать, что внутри его оболочки хозяйничала чужая сущность, пусть даже и не желающая ничего дурного. К тому же — в момент его полной беспомощности, когда он не мог не то чтобы возразить или защитить себя, но и просто прикрыть то, чего не хотел бы показывать. И толку говорить, что Азирафаэль ни за что не полез бы в личное, в оболочку-то полез! Словно лишая тех жалких крох свободы воли, которых у эфирно-оккультных и так практически нет и которые от этого еще более драгоценны…

— Хотела бы я знать, какой идиот придумал, что я дала ее людям, эту вашу чертову[16] свободу воли? — Всевышний поморщилась. Вздохнула. — Ее никто никому не может дать извне! Никто. Никому. Даже Я. Это попросту невозможно. Точно так же, как и отнять. Только изнутри! Только сами. Сами! Просто взять. Взять и сделать что-то… да что угодно, ты же свободен! Ты же теперь можешь, просто можешь. Ты же ее взял, свободу эту. Сам. Свободу верить и свободу отказаться от веры. Свободу собирать из камней пирамиду и свободу кидать теми камнями в ближних. Свободу нарушить запрет и свободу посчитать, что оно того стоило. Свободу помочь, отдавая оружие тем, кому оно нужнее, пусть даже от этого вовсе не всем будет так уж и хорошо — вспомним хотя бы бедного льва. Или свободу шагнуть под чужое крыло, пусть даже от этого и никому не станет плохо. Не говори мне, Азирафаэль, что ты до сих пор продолжаешь считать, будто ее у вас не было, не надо. Поверь своему красноволосому другу: ты плохо умеешь врать.

Азирафаэль и не стал ничего говорить. И даже в сторону коридора не посмотрел ни одним из своих глаз[17]. Но Всевышний его поняла правильно. Ухмыльнулась, салютуя бокалом (нектаром запахло острее), пожала плечами, ничуть не смутившись:

— Невозможно дать свободу воли тому, кто ничего не хочет решать сам.

Ее улыбка была непостижимо злорадной.

— А знаешь, что самое забавное? — сказала Она вдруг, резко меняя тему и тон. — Армагеддон. То, что вы так к нему все готовились и были так уверены… Я ведь никогда его не планировала, это добавили уже потом, много позже, при переписке. Та самая свобода воли. Как и точную дату, кстати. Но вы так готовились, так старались… Было жалко портить вам праздник. — Всевышний хмыкнула, покачала головой. И вдруг добавила совершенно серьезно и даже жестко: — Кто бы мог подумать, что для возобновления вашего сотрудничества потребуется его сорвать?

Глава 14. Запад есть запад, восток есть восток…

— Какого хрена делает на мне эта гадость, ангел?

— Это не гадость, это пижама.

— Кто сейчас спит в пижаме?!

— Не знаю, мой дорогой, дай-ка подумать. Может быть, я?

— Ангел! Ты вообще не спишь! Ты сам сколько раз говорил!

— Дай-ка подумать еще, мой дорогой. Может быть, ты?

— Я вообще сплю голым! Да, ангел! Голым. Мне так больше нравится!

— Не в моем доме, мой дорогой. У меня, пожалуйста, будь добр делать это в пижаме.

— Ф-фух! И откуда она на мне?

— Из моего комода.

— И почему я не удивлен? Наверняка на вид такая же старомодная и омерзительная, как и на ощупь.

— Ничего подобного, мой дорогой. Это фланель высшего качества, теплая и мягкая, а тартан всегда в моде.

— Тартан! — стонет Кроули. — И почему я не удивлен вторично?! Демон в клеточку, как смешно! Дай угадаю: голубенькая? Беж? О нет, неужели розовая?!

— Классическая, — Азирафаэль чопорно поджимает губы, чтобы скрыть улыбку: Кроули страдает преувеличенно и напоказ, впрочем, он всегда так страдает. — И пожалуйста, мой дорогой, не смей ее менять. Воспринимай как лечебную повязку, тем более что так оно и есть: я ее напитал благодатью и другими полезностями. Я потратил на нее много сил, знаешь ли. И поэтому обещай мне, что не будешь пытаться чудеснуть другую.

Азирафаэль знает, что у Кроули сейчас не хватит сил начудесить даже носовой платок, но все равно хмурится и требует обещания с искренней тревогой в голосе. Кроули всегда страдает так напоказ и так преувеличенно, так театрально и драматично, что поверить в искренность этих страданий (и даже просто заподозрить под ними хоть что-нибудь настоящее) не может никто. Ну, почти никто.