Светлана Цебенко – Красная собака (страница 1)

Светлана Цебенко

Красная собака

1.

Я умерла десятого мая.

Об этом я узнала только в ноябре, из газеты, которую мне принёс Виктор. Он положил её на кухонный стол, прямо передо мной, и сел напротив. За окном тяжелыми хлопьями валил снег, хотя по календарю был только ноябрь, и я уже привыкла к тому, что в этом доме всё не так, как снаружи.

– Почитай, – сказал он.

Я развернула газету. Местный выпуск, третья полоса. И там – моя фотография. Старая, с выпускного, где я в дурацком платье и с наспех закрашенными корнями. Крупный заголовок: «Пропала без вести. Обстоятельства не выяснены».

Дальше шёл текст. Дата – десятое мая. Мои приметы: рост, цвет волос, особая примета – шрам на левом запястье, ещё с детства, когда упала с качелей. Итог: скорее всего, мертва. Никто не искал. Никто не верил, что я жива.

Я подняла глаза на Виктора. Он смотрел на меня спокойно, без злорадства, без насмешки. Просто смотрел. В его взгляде не было ничего, что можно было бы прочитать.

– Это правда? – спросила я.

– Газеты не врут, – ответил он. И чуть помедлив, добавил: – Там написано чёрным по белому.

Я хотела закричать. Или заплакать. Но вместо этого почему-то вспомнила другой день. Двадцать пятое ноября прошлого года. Тогда всё было иначе.

2.

В тот день я стояла возле остановки у «Берёзки», ждала А. Мороз был под тридцать, я уже начала злиться, что он опаздывает, но когда он появился – в чёрной куртке, с красным от холода носом, то злость сразу прошла. Он подошёл, и я впервые за долгое время почувствовала, что меня кто-то обнимает по-настоящему. Не как знакомые, когда только касаются плечом, а как будто я что-то важное, что-то, что нельзя уронить.

Мы сидели на лестнице у какого-то здания, похожего на ЗАГС, и он возился с телефоном. Рядом присела девушка. Оказалось, его сестра. Я её раньше не видела. Она говорила про родителей, про бизнес, про какие-то разборки, а я слушала вполуха и смотрела на А. Он поднял голову, поймал мой взгляд и улыбнулся. Но глаза у него были пустые. Как будто он смотрел сквозь меня, куда-то вдаль, где никого нет.

– Ты чего? – спросила я.

– Всё нормально, – ответил он и снова уткнулся в телефон.

Потом мы разошлись. Я вернулась домой, зашла в свою комнату и замерла. Комната была пустая. Совсем пустая. Обои ободраны до бетона, пол голый, пахнет сыростью и заброшенностью. Я вышла в коридор, позвала маму. Тишина. Выбежала на улицу. Там какие-то люди проверяли документы, и кто-то говорит: «Если хотите обжаловать, звоните и пишите». И я вдруг поняла: во всём этом есть подвох. Мне нужно бежать.

Но я не побежала. Я просто проснулась.

В то утро я долго лежала в кровати, смотрела в потолок и пыталась понять, где правда, а где сон. Такое со мной случалось часто.

---

Я сидела на остановке, ждала А. Мороз пробирал до костей, хотя на мне была тёплая куртка и шарф, который мама заставила повязать перед выходом. Я ненавидела этот шарф. Он был колючий, бабушкин, ещё с советских времён. Но мама сказала: «Простудишься – сама лечиться будешь, у меня денег нет на твои больничные». Я повязала.

А опаздывал на сорок минут. Я уже хотела уйти, но ноги не слушались. Я смотрела на дорогу и думала о том, что всё могло быть иначе. Например, если бы я не поссорилась с мамой вчера. Или если бы бабушка не пришла.

Бабушка приходила вчера. Сидела на кухне, пила чай с мятой и крутила в пальцах монетку. Десять рублей, старая, ещё с гербом СССР.

– На, – сказала она и протянула мне монету. – Положи в карман, деньги любит.

– Ба, мне не надо.

– Бери, говорю. Амулет у тебя плохой, я посмотрела. На цепочке, с камушком. Кто дал?

– Никто, сама купила.

– Врёшь. Глаза у тебя врут.

Она взяла мою цепочку со стола и полоснула монетой по камню.

– Ты что делаешь?

– Порчу снимаю.

Я выхватила цепочку. На камне осталась царапина. Белая, тонкая, как волос.

– Ты с ума сошла?

– А ты молись, – сказала бабушка и ушла в свою комнату.

Я сидела и смотрела на царапину. Потом пришла мама, и мы поругались. Я говорила, что бабушка ненормальная, мама говорила, что я не уважаю старших. Всё как всегда.

Я достала цепочку из кармана, посмотрела на царапину. В темноте она светилась, как будто внутри камня был огонёк.

– Зачем ты это делаешь? – спросила я у бабушки в голове. – Зачем?

Она не ответила.

А пришёл через десять минут. Я уже ничего не чувствовала. Ни злости, ни радости. Только холод.

– Прости, завал на работе, – сказал он и поцеловал меня в щёку ледяными губами.

– Пошли, – сказала я.

Мы пошли. И я уже не думала о бабушке, о монете, о царапине. Я думала о том, что сегодня надо будет снова ночевать одной, потому что А занят. И завтра, наверное, тоже. И послезавтра.

2.5.

Версия Виктора

Он рассказал мне это не сразу. Через много дней. Или ночей. Я уже перестала отличать день от ночи – в его доме всегда были зашторены окна, и время текло как густой кисель.

Мы сидели на кухне. Он пил чай, я курила в форточку. Рыжая дремала под столом, положив голову мне на ноги. За окном валил снег. Он всегда валил, сколько я себя помнила в этом доме.

– Ты знаешь, – сказал он вдруг, – я ведь не хотел тебя забирать.

Я замерла с сигаретой в руке.

– А зачем тогда?

– Так получилось.

Он посмотрел на меня – впервые, кажется, прямо и без своей обычной пустоты. В глазах у него что-то мелькнуло. Живое. Болезненное.

– В тот день я шёл с работы. Раньше обычно, потому что смена кончилась. Мороз был жуткий, я хотел быстрее домой, залезть под одеяло, включить телевизор. И вдруг слышу – крик.

Он отпил чай, помолчал.

– Крик был недолгий. Так, всхлип. Я свернул за угол, там, где заброшенные гаражи. И увидел троих. Они стояли вокруг тебя. Один держал за волосы, двое шарили по карманам. Ты была босиком. Босиком, представляешь? На снегу.

Я сглотнула. Я помнила этот день. Но помнила его иначе – будто сквозь мутное стекло.

– Я заорал на них, – продолжил Виктор. – По-дурацки, как в кино: «А ну пошли вон!» Думал, сейчас побьют и меня. Но они посмотрели, переглянулись и ушли. Просто ушли. Наверное, испугались, что я мент, или что у меня оружие. А у меня ничего не было. Только сумка с продуктами.

Он усмехнулся. Коротко, без радости.

– Ты стояла и смотрела на меня. Губа разбита, кровь на подбородке замёрзла. Футболка тонкая, вся в снегу. Я спросил: «Ты как?» А ты молчала. Просто смотрела. И тогда я снял свою куртку и накинул на тебя. Сказал: «Пойдём, тут рядом. Согреешься, вызовем такси, полицию».

– Я пошла, – тихо сказала я.

– Ты пошла. – Он кивнул. – Молча, как кукла. Я думал, ты в шоке, отойдёшь. Привёл домой, усадил на диван, укутал одеялом. Хотел чай сделать, телефон найти, чтобы ты позвонила. А когда вернулся – ты спала. Свернулась калачиком, как ребёнок, и спала.

Он замолчал надолго. Я не перебивала. Рыжая вздохнула во сне.

– Я сел в кресло напротив и смотрел на тебя. Просто смотрел. Думал: сейчас проснётся, уйдёт, и я снова останусь один. А я так устал быть один. Ты не представляешь, как можно устать от этого.

Он поднял на меня глаза. Теперь в них была пустота. Усталая пустота. Как у человека, который слишком долго ждал на морозе.

– Я просидел так всю ночь. А утром ты не проснулась. Спала дальше. И я подумал: пусть ещё поспит. Ещё немного. А потом ещё. А потом я уже не мог тебя разбудить. Потому что боялся, что ты уйдёшь.

– Ты держал меня полгода, – сказала я. – Из-за страха, что я уйду?