Светлана Суворова – Стежки памяти (страница 2)

Витя кивнул, не смотря в глаза мужчине. Тот смерил заинтересованным взглядом Зину.

– Дамочки тоже нужны. Не до танцев, молодежь. Не до танцев.

Бойкая Зина хотела возразить, но Витя, всеми мышцами спины почувствовав ее напряжение, поднял вверх руку, как бы останавливая партнершу. Зина выдохнула и опустила глаза.

– Мне сказали здесь в залах еще плясуны есть? – ехидно спросил военный. – В каких кабинетах?

– Никак не могу знать, товарищ…

– Ясно… ясно… Ну что ж, не вздумайте бежать.

– Да за кого вы меня…?

Мужчина дослушивать не стал, резко развернулся, скрипя подошвой по паркету, и громко зашагал прочь.

Витя подошел к скамейке в углу зала, швырнул в сторонку балетную обувь и она жалко шлепнулась о стену. Он плюхнулся на сидение и молча смотрел на свои ноги, казавшиеся теперь странными и чужими. Пальцы рефлекторно вытягивались в «носке». Но сейчас все, чему его так долго учили, казалось глупым и бесполезным.

Зина беззвучно подошла, подняла туфли, смахнула с них невидимую пыль. Слезы в ее глазах, казалось, застыли, как лед. Она села рядом, положила туфли на колени Вите и прижалась головой к его плечу. Он медленно обнял ее. На его коленях лежала пара из кожи и атласа, в которую был зашит весь их с Зиной мир. И он только что рухнул.

Снег сошел, обнажив черную, пропитанную талой водой землю. Витя сидел на обрубке бревна, отгородившись от всех спиной. Достал из вещмешка сверток, развернул его – внутри лежали запылившиеся балетные туфли. Он взял тряпицу и стал протирать их с нежностью, с какой, может, мать вытирает лицо ребенка. Сзади раздалось фырканье.

Коля, коренастый и грубоватый парень с обветренным лицом, вечно всем недовольный, усмехнулся:

– Ну что, Витя, опять за свои туфельки взялся? Танцевать собрался?

Долговязый Миша тут же поддакнул:

– Артист балета, понимаешь!

Витя молчал, только пальцы его вцепились в тонкую кожу так, что побелели суставы. Он ничего не ответил. Встал и ушел, не оглядываясь.

– Балерун… Кому вообще эти пляски нужны? Ерунда это все! – крикнул ему вдогонку Коля.

– Брось ты, – тихо сказал самый старший из них, Иван. – Отстань от парня. У каждого своя война.

– А что ты защищаешь его? – разозлился Коля. – На кой нам нужны эти танцоры, музыканты, художники? Толк в них? Ни силы, ни ума! Одна музыка в голове!

– А у тебя что в голове, дурак-человек? Шибко образованный?

– Да уж точно поумнее…

– Ну да, ну да… – протянул Иван.

– А я вот согласен с Николаем, – поддержал разговор Михаил. – Я, например, мастер спорта по плаванию! Вся жизнь – в движении.

– Ну так и у него тоже… – развел руками Иван.

– Да что там за движения? Пируэты какие-то! – воскликнул Коля, вырисовывая в воздухе хаотичные движения руками.

Иван больше не стал с ними спорить. Махнул рукой и принялся чистить свои армейские сапоги.

Несколько дней спустя над окопами опускалась серой мглой ночь. Где-то далеко грохотало, и каждый взрыв заставлял землю содрогаться под ногами. Шесть человек сидели, прижавшись к глиняным стенкам. Молча курили, кто-то пытался дремать.

Коля пробормотал, глядя в землю:

– Хана нам сегодня, вот чую, хана.

– Да заткнись, Коль! Раскаркался! – отозвался Сергей, который всегда пытался поддерживать остальных.

Рядом с Витей, свернувшись калачиком, лежал Алешка. Мальчишка, семнадцать лет со смешными веснушками. Еще вчера он делился со всеми, как мечтает вернуться в родное село и по стопам отца работать трактористом. Теперь он, раненный осколком мины, тихо, прерывисто хрипел, смотрел в темную небесную даль, и по его щеке медленной полоской стекала слеза. Все знали, что конца ждать осталось недолго.

Вдруг Алешка перестал хрипеть. Наступила тишина, страшнее любого взрыва. Все замерли, опустив головы и крепко сжимая оружие, готовые вот-вот броситься в атаку.

Витя смотрел на застывшее лицо Алешки, на эти веснушки, которые теперь казались рисунком на мраморе. Потом посмотрел на свои руки – грубые, испачканные, в ссадинах – и потянулся к вещмешку.

Он снял тяжелые сапоги, затем медленно, осторожно надел танцевальные туфли. Он встал во весь рост в окопе, затем поднялся на небольшую коробку со снаряжением.

– Ты чего, Вить? С ума сошел?! – зашипел на него в ужасе Коля.

Но Витя его не слышал – начал танцевать величественное адажио. Каждое движение было соткано из боли и бессилия перед судьбой. Он поднимал руки к небу, как бы поднимая туда душу Алешки; кружился так, словно очерчивал и для себя последнее пристанище. Сергей дрожащими руками достал из кармана губную гармошку и начал играть. Скорбная, наполненная слезами и болью, мелодия, как реквием разлилась по окопам и вышла за их пределы. Танец превратился в панихиду.

Солдаты смотрели, разинув рты, в ужасе ожидая выстрела в Витьку. Но ни одна пуля не нарушила этот ритуальный момент.

Витя закончил, замерев в последней позе – руки, сложенные на груди, голова склонена. Повисла абсолютная тишина. Он открыл глаза, медленно развернулся, спрыгнул обратно в окоп и молча стал снимать туфли.

Коля, внимательно наблюдавший танец, резко вытер кулаком глаза, шмыгнул носом и хрипло сказал:

– Спасибо, Вить. По-человечески… проводили.

Через месяц в лагере на привале царило спокойствие.Сергей писал письмо, Миша чистил вещмешок. Коля возился с костром и, подбрасывая в огонь щепку, с усмешкой сказал:

– Ну что, балерун, сегодня будешь нам па-де-де танцевать? А то немцы заскучали, может, их своим пируэтом напугаешь?

Витя, уже привыкший к подколам, с легкой улыбкой ответил:

– Может, и напугаю. Кто знает.

Сергей отложил письмо и задумчиво произнес:

– Получается, брат, балет – это твое оружие.

– Наше оружие… Без твоей музыки все было бы не так.

Сергей кивнул:

– И то верно! А в сапогах-то армейских, что, слабо станцевать?

– Не слабо, конечно. Мне бы музыку…

Сергей достал из кармана губную гармошку, улыбнулся:

– Ну оркестр большого театра я тебе не обещаю, но подыграть-подыграю…

Он начал подыгрывать. Витя, прямо в тяжелых солдатских сапогах, начал двигаться под эти простые звуки, думая лишь о том, как ему не хватает рядом Зины.

***

1948 год. Большой театр.

Аплодисменты гремели радостной, победной канонадой. Витя стоял на авансцене, держа за руку Зину. В первом ряду партера сидели двое в гражданских, но прямых, как струна, костюмах.

Коля, все такой же коренастый, шепнул на ухо Ивану:

– Молодец, парнишка!

Иван, седой уже у висков, тихо улыбался:

– А ты говорил: балерун! Эй-эх!

Коля покраснел, но кивнул:

– Виноват… Но как он тогда не просто станцевал… А показал, за что мы сражаемся! За жизнь и счастье! А оно у каждого свое… Искреннее, из души нашей…

Они встали вместе со всем залом. Витя и Зина, держась за руки, кланялись. И Витя сквозь свет софитов видел не только рукоплещущий зал. Он видел лицо Алешки. Видел Ивана, Колю, Сергея, Мишу. Видел свой окоп. Его танец был для них. Для всех, кто смог дойти до конца и кто остался навсегда на поле боя. Это был танец жизни. Танец выстоявшей и победившей страны.

Теория малых дел

В цехе было шумно, словно пространство исполняло свою стальную песню, которую каждый здесь работающий мог узнать с одной ноты. Это была песнь о войне. В глубоком тыловом городишке, куда эвакуировали завод, теперь жили по законам фронта. У станков, до которых едва дотягивались, стояли мальчишки и девчонки. Лица у них были серьезные, взрослые, а на худеньких плечах лежала тяжесть, которую и не каждому мужику поднять.