Светлана Соловьева – У каждой своё эхо (страница 2)
Мария взглянула на неё с тихой, без слов благодарностью и послушно лежала, уставившись в потолок. Его белизна словно давила на грудь.
Она лежала молча, не моргая. Мысли текли медленно, мутно, как вода в затхлом ручейке. Она думала о том, что с ней произошло. О своей серой, безрадостной, болезненной жизни. Как постепенно всё потускнело, стёрлось, растворилось в бессмысленности. Как исчезли желания, и исчезла она сама. Осталась только постоянная, не проходящая, ставшая родной, боль.
– Бороться за что? Ради чего? – думала она. – Всё, ради чего я жила, растворилось без остатка!
Ощущение вины не уходило. За то, что хотела уйти, за то, что осталась, за то, что ещё дышит!
Глава 3: «То, чего не прощают себе»
Прошло несколько дней. Жизнь внутри этих белых стен текла медленно, вязко, будто растягивалась между приёмами пищи и сном, как жевательная резинка, давно потерявшая вкус. Мария просыпалась, умывалась, ела и снова ложилась, почти не разговаривая, почти не глядя на окружающих. Даже на себя, в тусклом зеркале в санузле, она старалась не смотреть. Не могла.
Внутри всё горело странным, тяжёлым огнём, похожим на вину, обиду, на невыносимую усталость. С каждым днём страх отступал, но на его место всё настойчивее приходил стыд. Горький, обжигающий, липкий, как плесень. Стыд за то, что сделала с собой, что оказалась слабой. Стыд за то, что теперь будет жить, но с этим невидимым клеймом, от которого уже не избавиться.
– Ведь я всегда была сильной, разумной, надёжной, – с горечью в постоянно ноющем сердце, думала он. – Я не поддавалась панике, умела решать проблемы, справляться, держаться. А теперь я здесь?! Сижу на кровати, с колотой веной и в белой сорочке, хорошо, что не в успокоительной рубашке. Что со мной случилось? Почему не справилась? Почему позволила себе сорваться так, как будто я не я?
Эти мысли не давали покоя. Они шли кругами, как гуси на пруду, и отогнать их было невозможно. Иногда она пыталась себя убедить, что всё исправимо, что такие срывы бывают у всех.
– Но не у всех же заканчивается это попыткой? – опять приходил этот внутренний голос, холодный, острый, укоряющий.
На соседней кровати Арина, молча устроившись поудобнее, листала книгу. Делала это так быстро, что казалось, не читает, а вбирает страницы в себя как воздух.
– Книги не читает, а глотает, – украдкой наблюдала за ней Мария. – Никогда в жизни не видела, чтобы кто-то так жадно перелистывал страницы. Всё время что-то ищет в этих строках. Или прячется?
Арина, словно почувствовав взгляд, подняла глаза и чуть улыбнулась.
– Похоже, оклемалась? – спросила она, потянувшись и крякнув. – Курить хочется до дрожи, жуть прямо. Мария, а ты куришь?
– Нет, и никогда даже не пробовала, – ответила та, чуть приподнявшись на подушке.
– Счастливая. Я бы давно бросила, но никак. Вот и сижу как на иголках. Живого места внутри нет, организм требует дозу.
– Пока здесь лежишь, может, как раз и получится бросить?
– Да и врач то же самое говорит, но мне тошно. Я не думала, что будет так ломать? Прям как у наркоманов, честное слово?! Получается, что от любой зависимости только через боль избавляешься?
Арина подошла к окну и уставилась в серое стекло. За окном шёл дождь. Он лил второй день подряд, лениво и без остановки, превращая мир в размытую, акварельную кляксу.
– Дождь как занавес. Ни людей, ни деревьев не видно. Тоска. Время застыло, словно его выключили. Хочется хоть что-то делать, хоть какую-то пользу принести. Я бы сейчас даже с удовольствием картошку покопала. Хотя раньше терпеть не могла огород.
– Я смотрю, ты развлечение себе нашла, – тихо сказала Мария, переводя взгляд на книгу в руках соседки. – Ты читаешь постоянно и так быстро! Я за тобой наблюдала.
Арина вернулась на кровать, села, подогнув под себя ноги.
– Да, спасаюсь. Читать – это единственное, что здесь помогает не сойти с ума. Библиотека у них отличная. Столько классики! Вот я и решила перечитать всё подряд. Начала с Достоевского.
– И что ты сейчас читаешь?
– «Братьев Карамазовых». Уже третью часть.
– Значит, будем читать, раз остались жить! – Мария улыбнулась, и в этой улыбке была тихая благодарность. Арина почувствовала это и вдруг, сама того не ожидая, улыбнулась с пониманием, по-доброму.
– Вот так и надо! – тепло ответила она. – Такая ты мне больше нравишься. Не надо сдаваться. У жизни нет второго дубля, Мария. Она такая, как есть. Берегите её, мадам пациентка!
– Думаю, всё наладится, – отозвалась та. – Может, не сразу, но…
– Главное – верить в себя, – кивнула Арина, – а остальное приложится. Ты только держись. Мы ведь с тобой не из слабых, правда?!
Помолчали, глядя на окно, дождь всё не унимался.
– Арина, а ты не знаешь, батюшка сюда приходит? – вдруг спросила Мария, чуть смутившись. – Я бы хотела исповедаться, повиниться. Простить себя не могу. А он, может быть, поможет?
– Кажется, внизу, на первом этаже, есть что-то вроде молитвенной комнаты? После тихого часа можно будет прогуляться по коридору, сходим, посмотрим.
– А на улицу совсем не выпускают?
– Я же говорила: если вести себя хорошо, один раз в неделю можно выйти. Когда разрешат встречи с родственниками.
– Прости, забыла.
– Да ладно, я всё понимаю. Поверь, как никто другой!
В этот момент дверь в палату приоткрылась, и в проёме появилась полноватая, краснощёкая девушка в белом халате. Это была Зиночка, та самая, что днём разносила еду, а по вечерам стояла у гладильной доски, всегда весёлая, несмотря ни на что.
– Дамы, прошу откушать! – провозгласила она громко, звонко, почти театрально, будто на сцене.
Мария улыбнулась впервые за долгое время. Улыбнулась по-настоящему. Арина ловко спрыгнула с кровати, распутав ноги в прыжке.
– Вот и обед приехал! – обрадовалась она. – Чем ты нас сегодня порадуешь, Зиночка? Пахнет, просто праздник живота! Мария, вставай, а то бока пролежишь, – подмигнула она, уже подходя к раздаче.
Обедали молча, растягивая каждый кусочек, будто оттягивая момент возвращения в тишину. Потом по расписанию наступил тихий час.
– Спать совсем не хочется, – шепнула Арина, удобно устраиваясь на подушке.
– И мне не хочется. Может, почитать? – тихо предложила Мария.
– Ты что! – шепнула Арина, косясь на дверь. – В тихий час ни читать, ни сидеть нельзя. Только лежать молча, как будто спим. Если кто-то заглянет, замирай и закрывай глаза. Все должны крепко спать, как будто нас здесь усыпили насовсем.
– А если не спится?
– Тогда вколют укол и уснёшь до самого ужина. Здесь с этим не шутят!
– Поняла, значит, спим, – вздохнула Мария и отвернулась к стене, чтобы никто не заметил, что глаза её не закрываются.
Она лежала так весь тихий час, неподвижно, молча, но внутри всё гудело от мыслей, словно под кожей жило что-то тревожное, нескончаемое. Она думала. Всё ещё думала. И не знала – это путь к жизни или просто новый способ быть мёртвой внутри?!
Глава 4: «Когда мир уходит из-под ног»
После тихого часа женщины сходили на прогулку по коридорам. Арина, не торопясь, показывала местные достопримечательности, рассказывала про столовую, аптечный пункт, указывала на двери кабинета главного врача, объясняла, куда можно заходить, а куда строго запрещено. Мария слушала рассеянно, взгляд её всё чаще скользил по окнам, задерживался на небе, на вершинах деревьев, чуть покачивавшихся под лёгким ветром. Всё это казалось чужим, далёким, как будто она попала в декорации, где кто-то другой должен играть её роль.
Конечным пунктом их маршрута был первый этаж, куда пациентам разрешали спускаться только по особой причине. Они сказали, что хотят в церковь, и только тогда санитарка, неохотно махнув рукой, разрешила им пройти. Внутри царила тишина, в которой будто растворились все заботы. Они зашли тихо, почти на цыпочках. Работавшая там женщина смиренно выслушала просьбу Марии, рассказала, когда бывает батюшка, и пообещала сообщить, если тот появится неожиданно. Женщины поставили свечи у икон, постояли, погрузившись в собственные молитвы и молчание, и вернулись в палату. Разговаривать не хотелось, а это молчание казалось куда глубже и важнее слов.
Мария, лёжа на кровати, закрыла глаза. После церкви ей стало немного легче, будто бы на сердце положили что-то тёплое, убаюкивающие, словно удерживающее внутренний холод. Но облегчение оказалось коварным, потому что вместе с ним всплыла и стыдливая горечь, вновь и вновь напоминавшая о совершённом поступке. Она жалела о своей минутной слабости, о той тьме, в которую себя загнала, как будто сама толкнула себя в бездну. Почему она это сделала? Почему позволила себе рухнуть? Ведь всю жизнь была сильной, надёжной, выдержанной. Она руководила, поддерживала, поднимала других, когда им было плохо, а самой себе не смогла помочь?!
Всю сознательную жизнь Мария отдала работе, трудилась честно и упорно, никого не предав, не подставив, не предавшись халатности. Она верила, что её знания и опыт будут нужны ещё долго. Кто, как не она, был опорой на производстве? Но оказалось, что таких не ждут, таких списывают. Ей стукнуло пятьдесят пять, и её просто вычеркнули. Без церемоний, без благодарности, даже без формального поздравления! Она-то мечтала устроить праздник, собрать коллег, отметить юбилей красиво. Хорошо, что ничего не успела ни купить, ни заказать. Тяжело теперь об этом думать, почти горько.