Светлана Соловьева – У каждой свое эхо (страница 7)

Бабушка, у которой я жила, была удивительной! Совсем меня не напрягала, не контролировала, не докучала расспросами. Я убиралась только у себя, а она всё остальное тянула сама. Маленький огород, корова, куры и гуси; вот и вся её жизнь. Но как ловко, и уверенно она справлялась, и ещё меня подкармливала. Варила вкусные каши, пекла пироги, жарила картошку с луком. Говорила: «Ты худая, как соломина, тебя хоть к венику привязывай, а то улетишь». А ещё у неё было такое выражение: «Как хлеба край, так и под елью рай; а хлеба ни куска, так и в тереме тоска».

Я помню, как сидели у неё за столом, ели молочную лапшу, и мне казалось, что вот она нормальная жизнь, без решёток, без унижения, без боли. Простая, домашняя, с запахом навоза и выпечки, но такая настоящая!

Бабушка Гая (так её звали) рассказывала, что её имя древнеславянское и означает «подвижная». И ведь правда, ей было уже за семьдесят, а она двигалась быстрее и проворнее меня. В ней была сила не телесная, а какая-то внутренняя, как у старого дерева, которое всё пережило: и снег, и ветер, и сушь. Она жалела меня, хотя и не показывала этого напрямую. Просто вздыхала, когда думала, что я не слышу, и говорила: «Кто нужды не видел, и счастья не знает». Я тогда не до конца понимала её поговорки, а они у неё были на все случаи жизни, но теперь, – сглотнула Арина, – теперь знаю. Это счастье сидеть на речке, греть руки о кружку чая и не бояться, что крик или приказ сорвётся с небес.

А природа! Боже, какой это был контраст после колонии. Я ведь два года видела только небо через решётку, только голую землю за колючкой. А здесь выходила из дома и сразу шла к реке. Садилась на берег, поджимала под себя ноги и просто смотрела. Вода текла неспешно, обволакивая камни, отражая густой лес, что тянулся вдоль притока. За лесом стояли великаны горы, каменные стены, будто кто-то сложил их аккуратно в ряд. Я смотрела на них, и мне казалось, что они хранят тайны всех женщин, что когда-либо плакали у этой воды. И я среди них. Смотрела и чувствовала, как уходит боль, как душа медленно, по капле, освобождается от черноты.

Одно только омрачало это – гуси. Как же я их боялась! У каждого двора стая, и стоит пройти мимо, уже слышишь шипение, и гусак с расправленными крыльями бросается в атаку. Сначала я убегала, визжа, как ребёнок, а потом стала ходить с прутом. Не потому, что хотелось бить, просто защищалась. Но даже это теперь вспоминаю с улыбкой. Всё было как-то по-домашнему, даже эти дурацкие гуси.

Жила я тогда хорошо. Даже не верится теперь. До сих пор вспоминаю Гаю с благодарностью. Она ведь не просто приютила, она меня отогрела, отлюбила за годы одиночества. И я старалась быть полезной. Деньги почти не тратила, только на чай, мыло, да сигареты. Остальное складывала. А когда уезжала в город, всегда что-то привозила для неё: ведро, полотенце, тарелки, постельное бельё. Хоть как-то хотелось отплатить за доброту и заботу. Телевизора у неё не было, и я много читала, всё свободное время с книгой.

Шёл последний год. И вот тогда мне, как ударнику производства, предложили перевестись работать на крупный швейный комбинат в городе. Это было по тем временам что-то вроде награды. Почти сто километров от колонии. Для меня это казалось началом новой жизни. Я ехала туда как в мир, как к свету, как к себе!

С бабушкой прощалась как с самой близкой, родной. Вечером перед отъездом сидели за столом, пили чай и держались за руки. Я боялась расплакаться, потому что знала, что она увидит и тоже расплачется. И она мне тогда сказала:

– Помни, Аринушка, всякое в жизни будет. Но не забывай: «Хоть худо живём, да свой хлеб жуём». Иди ровной дорожкой. Выбери правильный путь. Что надо для жизни сама добывай, не жди, не проси, не клянчи. Пусть трудно будет, пусть через тернии, но сама! Потому что иначе, опять вернёшься туда, где нет ни реки, ни гор, ни доброй старушки, что гладит тебя по голове.

Я поняла её. Тогда, может, и не до конца, но сердцем поняла, что свой хлеб – это не про еду. И решила, что буду стараться жить по-честному, по-своему.

Арина замолчала. Тихо встала, подошла к окну и долго смотрела в серое весеннее небо. Мария не спрашивала ничего, просто слушала тишину, в которой звенела чужая судьба. Арине казалось, что там, за облаками, её Гая, с тем же добрым взглядом, улыбается ей и молчит, как тогда, в их последний вечер.

Глава 11: «Новое имя».

Вернувшись на кровать, даже не глядя на соседок, Арина, словно боясь, что не успеет выговориться, продолжила свою нерадостную, но важную для неё историю. Голос был ровный, сдержанный, но внутри этого спокойствия чувствовалась дрожь, как будто всё то, что она носила в себе долгие годы, требовало выхода. И она уже не могла, да и не хотела больше молчать.

– Приняли меня тогда в швейный цех, – начала она, пристроившись на подушке. – В общежитии выделили койку в пятиместной комнате. Все были такие же, как и я – досрочно освобождённые, зэчки, из разных бригад, но всё из одной колонии. С нормальными девчонками нас, конечно, не селили; у нас на лбу будто бы клеймо было, невидимое, но читаемое. Мы пятеро держались вместе, как стая, поддерживали друг друга, ведь никому больше мы были не нужны?!

Утром вместе ходили на работу, ещё до рассвета, когда город только-только начинал просыпаться, и возвращались тоже гурьбой, уже в темноте, когда улицы становились пустыннее, а на душу накатывало одиночество. Первое время никуда не ходили, сидели в комнате, затаившись. Нас так напугали! Мол, оступишься хоть раз, рецидив, и считай, до свидания и второго шанса не будет. Мы слушались, сидели по углам, уткнувшись, кто в телевизор, кто в карты, а я в книги.

– Опять читаешь? – смеялись надо мной девчонки. А я кивала и продолжала. Только книги и спасали от этой липкой тишины, от тоски, от мыслей, что вдруг всё может вернуться обратно?! Я за книгами в библиотеку бегала, как за хлебом. Другие брали по одной, а я по три, пока не запретили. Говорили, мол, остальным не хватает. Но я-то всё успевала: свои читала и книги девчонок проглатывала по ночам. Чтение для меня стало не просто увлечением – это был способ дышать. Без книг я бы задохнулась.

Среди всех я особенно сдружилась с одной женщиной. Звали её Таней. Она была немного старше меня, но мы сразу как-то стали сёстрами. Понимала она меня с полуслова.

Про Таню я расскажу позже, она достойна отдельной памяти и потому, что стала для меня настоящим другом, и потому, что ушла слишком рано.

Вскоре в цеху за мной стал увиваться парень. Электрик. И как вы думаете, как его звали? Виктор! Я аж не знала смеяться или плакать. У меня, похоже, по жизни одна дорога – только с Викторами. И отец, и брат, и оба мужа все они носили одно имя. Шутка какая-то, но не смешная. Если бы мне кто-то в книжке такое написал, то не поверила, решила бы, что фантазия у автора разыгралась. А вот оно как бывает!

Этот Виктор был высокий, плечистый, с вечно масляным комбинезоном и сигаретой в зубах, да ещё и с ухмылкой. Курил, пил, но что-то в нём цепляло. Не любовь, конечно, просто привычка, необходимость, потребность зацепиться за кого-то, кто бы мог отвлечь от воспоминаний. Он предложил жениться. А я, не особо долго думая, согласилась. Я его не любила. Но понимала, что мне нужно менять фамилию, нужно как-то стирать за собой шлейф прошлого. Его предложение стало для меня возможностью выйти из тени. Только мы условились, что распишемся после окончания моего срока, когда я получу все документы.

Поженились тихо. Без музыки, платья и родни. Мы двое, его друг и моя Таня. Потом я переехала к нему. И вот тогда началось.

Со свекровью мы не сошлись с первого взгляда. Я ей не понравилась. И теперь, с годами, понимаю почему?! Как бы ей понравилась такая невестка? Арестантка, чужая, со своим прошлым. Я тогда кипела от злости, обижалась, как будто имела право. Молодая и глупая; хотела обычной жизни, а в ответ получала брезгливые взгляды. У нас были скандалы: громкие, с криками, с битьём посуды. А Виктор? Он молчал. Говорил: «Сами разбирайтесь». И я поняла, что одна, опять одна и защиты ждать не приходится.

Поэтому мы ушли на съёмную квартиру. Я с радостью, потому что это был глоток воздуха, свободы! Так хотелось жить, ведь я впервые ощутила себя хозяйкой в доме. Оказывается, это такое счастье! Я всё там переделала: поклеила обои, побелила потолок, мебель переставила. Мечтала, думала: вот оно, начало исполнения желаний! Витя, правда, ничего не делал, он по жизни был ленивый, с места, вернее, с дивана не сдвинешь, а мне было всё равно. Я и сама могла, я ведь умела и хотела. Главное, что не за решёткой!

Мы работали, жили; вернее, я жила, а он пил. В будни обязательно по вечерам, по выходным чуть меньше. Когда приходила домой после смены, а работали мы в разные смены (не хотела я с ним видеться часто), в квартире был дым, бардак, мужики, пьянка. Всё, что я готовила, исчезало в один вечер. Я кричала, гнала их прочь, а он ржал, как придурок. И так снова и снова, год за годом.

Я пыталась с ним говорить, просила, умоляла закодироваться, а он злился, кричал, а потом и руку начал поднимать. И вот однажды всё перешло черту. Правду говорят, что если мужик перешёл черту и ударил один раз, то дальше будет только хуже!