Светлана Соловьева – У каждой свое эхо (страница 3)

Всё произошло стремительно. За две недели до юбилея кто-то из сочувствующих шепнул, что на её место уже нашли замену. Она не поверила. С ней не могли так поступить?! Директор, с которым проработала пятнадцать лет, даже уехал из города, просто сбежал, чтобы не встречаться с ней, может, испугался её взгляда? Он, кто знал о ней почти всё, так и не понял главного – она бы и слова упрёка не сказала. Просто ушла бы молча. Но они выбрали другой путь; путь, удобный им.

Приказ на увольнение принесла юная девушка из отдела кадров. С сияющей улыбкой, словно вручала подарок, она положила приказ перед Марией и с лёгкой торжественностью произнесла: «Вы свободны. С сегодняшнего дня можете больше не выходить на работу. Трудовая книжка и расчёт вас ждут». Как же тяжело было тогда сидеть, держа в руках бумагу, вчитываясь в холодные строчки, пытаясь осознать, что они означают?! А они означали только одно: она больше не существует как часть этого коллектива, как специалист, как человек, нужный другим.

Мария пошла в бухгалтерию. Там, как назло, все ушли на обед или исчезли?! В пустом кабинете осталась только молодая девочка, та самая, что теперь держала её жизнь в руках. Она молча выдала расчёт и трудовую, избегая взгляда, и Мария пошла в свой кабинет, собрала немногочисленные личные вещи в полиэтиленовый пакет и, дёрнув за ручку всегда открытой двери соседнего кабинета, поняла, что туда её уже не пустят. Замок клацнул глухо, и что-то внутри оборвалось. Она ушла быстро, почти бегом, не оглядываясь. Всё закончилось!

Три года она жила, будто в пустоте: одинокой, без смысла. День за днём повторялся, как серый, бесконечный дождь. Её квартира не изменилась, но казалась теперь чужой, будто взаперти с ней сидело молчаливое, тяжёлое одиночество. Деньги таяли быстро, подработки были редкими и унизительными. Иногда она ловила себя на мысли, что просто не видит, ради чего вставать с постели?! Ради чего жить?

И тогда в её голове начали рождаться мысли, от которых становилось страшно. Сначала они приходили редко, как звоночки. Потом ежедневно, потом не уходили вовсе. Она планировала, представляла, просчитывала, и в один день сделала. А сейчас, лёжа здесь, под больничной простынёй, Мария вспоминала это с ужасом. Как могла она, сильная, взрослая женщина, сдаться так легко?! Что это было: слабость, отчаяние, или страшное, подлое предательство самой себя?

– Жизнь и время, – думала она, глядя в потолок, – это два самых строгих учителя. Сначала жизнь учит нас ценить время, а потом время учит нас любить саму жизнь.

Где-то она это читала? А может, сама придумала? Всё так перепуталось, стёрлось. Только ощущение, как будто медленно, с трудом, но она начинает вспоминать, кто она на самом деле? Словно возвращается из небытия, где пробыла слишком долго. Она не знала, сколько ещё ей отведено, но точно знала, что теперь будет бороться за каждый день, за каждое утро, за возможность просто быть! И в этом не было ни пафоса, ни героизма. Только тяжёлая, как земля, правда.

Глава 5: «Жизнь под дублем два»

Шли дни. Женщины всё больше сближались: вместе читали, обсуждали книги, делились мыслями. Мария чувствовала, что впервые за последние годы ей не нужно выдумывать, чем занять себя, чтобы день поскорее прошёл. Здесь, в больничных стенах, в этом полумраке и тишине, ей неожиданно стало по-настоящему интересно. С Ариной было необычно легко, словно они знали друг друга много лет. Хотя Марии всё же казалось, что новая подруга странновата. Иногда у неё возникало ощущение, что она вовсе не в больнице, а в камере предварительного заключения. В речи Арины звучал грубоватый акцент, слишком резкий, слишком уличный. Было понятно, что она старается говорить правильно, ровно, культурно, но когда разговор становился эмоциональным, всплески лексикона выдавали в ней человека, прошедшего через что-то очень тяжёлое. И всё же Мария не заостряла на этом внимания. Не осуждала, не делала замечаний. Просто принимала Арину такой, какая есть. В глубине души радовалась этой встрече; пусть и в таком месте, пусть и при таких обстоятельствах.

Через неделю в палату вернулась третья соседка – Лика. Её возвращение словно нарушило их почти семейную тишину. Полноватая, особенно внизу широкие бёдра, тяжёлые ноги, но с узкими плечами и почти незаметной грудью, Лика казалась неуклюжей. Но её лицо всегда украшала лёгкая, сдержанная улыбка. В её зеленовато-серых глазах, прикрытых короткими ресницами, было безразличие ко всему происходящему. Она часто опускала веки, будто старалась спрятаться, стать незаметной. Это придавало её облику нечто томное, почти театральное, но в действительности больше напоминало болезненную отрешённость. Единственное, что по-настоящему поражало, так это её волосы. Они не были густыми, не были волнистыми или пышными, но их длина! Длинные, ровные, гладкие, они спадали ниже колен, почти касаясь пола, и вызывали изумление у всех, кто её видел впервые. Ей было около сорока, и она оказалась самой молодой в палате. В разговоры Арины и Марии не вмешивалась, чаще лежала лицом к стене, отгородившись от мира.

– Наверное, нужно было попасть именно сюда, – вдруг сказала однажды Арина, лёжа на кровати, глядя в потолок. – Чтобы понять, как же хорошо просто жить, просто дышать, есть, чувствовать, видеть дождь за окном?! Раньше я не думала об этом, всё было как в тумане. Работала, как загнанная. Копошилась, бегала, суетилась, как будто за мной кто-то гнался, а ведь никто и не гнался. Только сама себя загнала.

– А ты расскажи! – предложила Мария, посмотрев на Арину с лёгкой улыбкой, в которой сквозила грусть. – Всё по-настоящему. Без прикрас, без фильтров, как есть. А потом я расскажу о себе. Послушаем друг друга, разберём, где оступились, где обманули себя, где грешили. Может, тогда и поймём, зачем нам дана вторая попытка, пока ещё можно что-то исправить?!

– Ты права, – медленно проговорила Арина, задумчиво глядя в окно, за которым бесконечно моросил дождь. – Нам дали второй шанс. Просто так такие вещи не происходят?! Не зря мы выжили. Значит, нужны для чего-то?

– Да, именно так! Жизнь под дублем два. Без репетиций и с почти исчерпанным временем.

– Страшно, если честно?! Я никогда никому не рассказывала всю правду. Даже самой себе не признавалась в некоторых вещах. Ни родные, ни близкие, никто не знает и половины того, что я пережила. Много грязи, боли, стыда, ошибок. Ты уверена, что хочешь это услышать?

– Уверена, – с серьёзным выражением лица кивнула Мария. – Ведь и во мне немало тяжёлого. Может, в этом и есть наша цель, чтобы выговориться? Освободиться хоть немного. Понять, что не одни мы такие. Что нас таких много!

– Знаешь, – тихо сказала Арина, будто бы думая вслух, – я поняла, что самое страшное, это не сам грех, а то, что он, как болезнь, въедается, становится частью тебя! И ты уже не понимаешь, где ты настоящая, а где изуродованная своими поступками. А слабость…? Она ведь как трещина, стоит только раз поддаться и рушится всё.

Мария молча села на кровать. Прислонилась спиной к стене, обхватила колени и ждала. Она чувствовала, что Арина хочет, но не может насмелиться. Нужно время. Нужно тепло.

– Ты думаешь, тебе будет интересно слушать чужую жизнь? – вдруг спросила Арина, посмотрев на неё с неуверенностью.

– Думаю, да. Потому что это уже не совсем чужая жизнь. Мы теперь немного свои. Свои в беде, в боли, в тишине этой палаты.

– Предлагаешь разговор по душам? До самого дна?

– До самого.

Мария замолчала, давая подруге время. Она понимала, что не просто так взять и вывернуть свою душу. Особенно те места, что болят до сих пор. Где спрятана обида, стыд, тоска. И от себя тоже тяжело. Может быть, потому, что перед чужим человеком говорить легче? Он не судит, не знает всех деталей, не смотрит с укором?

– У меня была не просто плохая жизнь, – тихо, почти шёпотом начала Арина. – Она была грязной, местами отвратительной, даже страшной. Ты готова это всё услышать и не отвернуться от меня?

– Готова, – серьёзно проговорила Мария. – Теперь мне уже многое по плечу. Слишком много поняла здесь. Мы обе упали очень низко, но, может быть, это не конец, а начало? Только бы успеть понять, как жить дальше, и для чего? – она вдруг сказала, глядя на Арину с какой-то неожиданной ясностью в голосе: – А ты знаешь, что я поняла здесь, отчётливо?

– Что?

– Что у нас есть два учителя: время и жизнь. Жизнь учит правильно распоряжаться временем, а время ценить саму жизнь.

Арина, поражённая простотой и глубиной этих слов, широко открыла глаза.

– Ничего себе?! Как это точно! Как будто про нас.

– Вот потому и расскажем друг другу всё. Без утайки. А потом поймём, куда идти дальше?!

Арина перевела взгляд на всегда молчавшую соседку, лежавшую у стены.

– Лика, ты не против, если мы немного пооткровенничаем? – с лёгкой робостью спросила она.

Та медленно поднялась, перевернула подушку и, устроившись поудобнее, кивнула.

– Нет, что ты, с удовольствием послушаю. Всё равно скучно, глядеть в стену надоело, – безразлично сказала та.

– Ну вот и отлично, – подбадривающе поддержала Мария, взглянув на Арину. – Теперь всё в твоих руках. Рассказывай!

Глава 6: «Север внутри»

Арина немного помолчала, будто что-то прокручивала в голове, затем тяжело вздохнула и начала говорить. Голос звучал ровно, спокойно, но за этой внешней тишиной ощущалась глубина, как у зимнего озера, покрытого льдом. Рассказ был долгий, сдержанный, будто прокалённый временем, и в то же время обжигающе откровенный.