Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 4)

— Да как же можно! На пороге-то! Барышня-матушка, не губите! Хоть в дом-то войдите, я вас в гостиную провожу. Там креслице удобное. Чайку, может, отведаете? – Степан только ужом не вился, пытаясь и Анну не обидеть, и как можно долее оттянуть момент, когда всё ж таки придётся идти к хозяину, докладывать о гостье.

— Спасибо, Степан, не стоит утруждаться. Просто скажи барину, что у него визитёр.

— Да как же можно! Приличную барышню да такими срамными словами обзывать! – всполошился Степан. – Вы как хотите, а я просто скажу, что, мол, так и так, барышня Кречетова к вам пожаловали, дожидаются…

Аннушка впервые переступала порог дома Миловановых и нашла обстановку его несколько мрачной и безликой. Коридор, которым её вёл Степан, был довольно узок и сумрачен, хотя оказался гораздо длиннее, чем можно было предположить, увидев дом снаружи. Нигде не было видно ни букетика цветов в вазе, ни пейзажа или натюрморта на стенах. Стеновые панели тёмного дерева уходили, казалось, в бесконечность, взгляду буквально не за что было уцепиться. Только из глубины коридора к ним навстречу двигались два размытых силуэта. Степан остановился и распахнул дверь. Наваждение схлынуло, и Анна поняла, что коридор не так уж и длинен, просто в конце его установлено огромное зеркало, правда несколько помутневшее от времени.

— Проходите, матушка Анна Ивановна, — повёл рукой Степан, приглашая девушку. – Устраивайтесь поудобнее, а я мигом доложусь. Да как же можно не доложиться! Только я, вы уж не обессудьте, по-своему доложусь. Без лизитёров этих…

Он обошёл комнату по кругу, зажигая свечи, в дополнение к трём уже горевшим.

— Так я пойду? Или, может, чайку вам всё-таки, барышня-матушка, принести?

— Ступай, мне всего здесь довольно, — негромко, но твёрдо произнесла девушка.

— Придумают тоже лизитёров… — донеслось до неё уже из-за двери.

Глава 5. О вреде алкоголя

Голова разламывалась. Отражение в зеркале полностью соответствовало самочувствию. Опухшее лицо, щетина на подбородке и красные глаза, недобро поблёскивающие сквозь щёлочки набрякших век. Вчерашний день, а в особенности – вечер, вспоминался с трудом. «Нужно меньше пить…» — мысль вяло проползла на периферии сознания и безвозвратно пропала в тумане. Михаил свёл брови, пытаясь вспомнить, сколько, по какому случаю и чего именно он употребил вчера вечером, чтобы довести себя до такого состояния.

Вообще-то он умел пить, не пьянея. При том образе жизни, который он вёл последние десять лет, вовсе не бесполезное умение. Случаи, когда на следующий после возлияний день он страдал от похмелья, можно было пересчитать по пальцам. А допиться до состояния, когда не помнишь ничего из того, что происходило накануне, и вовсе удалось второй раз в жизни.

Первый случай произошёл в далёком отрочестве, под крышей отчего дома.

Сколько он себя помнил, его никогда не тянуло вернуться в родную усадьбу. Ни во время обучения в университете, ни позднее, когда мотался по чужбине. Напротив, стоило только переступить порог дома, как тут же хотелось умчаться куда подальше.

Мать Михаила умерла, когда он был ещё совсем мальчишкой. Отец, казалось, и вовсе не жил. Николай Игнатьевич одинаково равнодушным тоном выговаривал сыну за проказы, хвалил за хорошие отметки и лестные отзывы учителей и гувернёров, тем же самым тоном он отчитывал нерадивого слугу и делал комплименты дамам на светском рауте. Единственное чувство, которое отражалось в его глазах, это ненависть к собственному отцу, да и то ненависть эта была какая-то бесцветная, привычная, как старые разношенные домашние туфли.

Пока дед был жив, Михаил боялся его до полусмерти. Спившийся старик, под конец жизни ставший вовсе безумным, внушал мальчишке ужас своим каркающим смехом, трясущимися руками, малопонятными выкриками и бесконечными угрозами. Последние годы жизни дед провёл в старом флигеле, практически не покидая его и общаясь только со своим преданным слугой, таким же старым, как и он сам, и практически таким же безумным. Но после смерти деда Михаил порой ловил себя на том, что ему не хватает старого греховодника.

Видя перед глазами обезображенное старостью и неумеренными возлияниями лицо деда, Михаил шарахался от вина как чёрт от ладана. Когда дед умер и молодой человек, окончив обучение, вернулся в родной дом, он стал буквально задыхаться в атмосфере равнодушия и старых, покрытых пылью обид. Михаил сам не заметил, как всё чаще и чаще в попытках развеять удушающую скуку отчего дома начал прикладываться к бутылке.

Однажды, разлепив веки, он обнаружил, что лежит на полу комнаты, в одежде, которая, судя по её состоянию и исходящему от неё запаху, пребывала на нём явно не первый день. Он пришёл в ужас. Приведя себя в относительно приличный вид, наспех покидал кое-какие вещи в дорожную сумку и, сухо простившись с отцом, отбыл в столицу. Они с отцом ещё пару раз пересекались в свете, куда Николай Игнатьевич изредка выбирался, да обменялись за десяток лет десятком писем.

Михаил потёр лоб, голова по-прежнему разламывалась от боли. Робкий стук в дверь показался невыносимым грохотом.

— Кого черти несут? — почти простонал Михаил.

— Михаил Николаевич, к вам гостья, — раздался из-за двери дрожащий голос Степана. — Барышня Кречетова. Осмелился проводить в малую гостиную, там, почитай, как час уже ожидает.

Новость произвела впечатление. Даже глаза распахнулись от удивления, благодаря чему их размер практически приблизился к нормальному. Барышня Кречетова у него дома? Одна? И не спешит откланяться, несмотря на не слишком любезный приём и сгущающиеся за окном сумерки.

Михаил нахмурился, перед его мысленным взором возникла пухленькая хохотушка. Если образ бледной чахоточной красавицы и докатился до провинции, то, к счастью, ещё не успел отвоевать себе ведущих позиций. Поэтому Ольга Кречетова, отличающаяся от большинства своих сверстниц румянцем, округлыми формами и неплохим чувством юмора, собирала возле своей персоны ничуть не меньшую, а может, и более многочисленную толпу поклонников, чем томные немощные барышни. Впервые увидев её на одном из званых вечеров, Михаил даже решил приударить за ней в надежде, что лёгкий флирт с хорошенькой девушкой поможет скрасить размеренное и, что уж греха таить, скучное течение жизни в глубинке. Но, заметив, что Андрей проявляет к девушке искренний интерес, решил не перебегать дорогу единственному человеку, с которым у него сложились приятельские отношения после возвращения на родину. И вот теперь та, по чьей вине он выслушал от приятеля столько вздохов, откорректировал столько восторженных сонетов, а однажды чуть было не ознакомился с первой главой поэмы, ожидает его в малой гостиной. В течение часа.

— Какого дьявола? — взорвался Михаил. Чуть притихший невидимый молоток с энтузиазмом возобновил удары по темени, поэтому дальнейшие слова молодой человек произносил уже гораздо спокойнее. — Почему мне сообщили о гостье только сейчас?

— Никак не можно было, ба-а-арин! — раздающиеся из-за двери звуки всё больше напоминали блеяние козла. — Вы же сами строжайше запретили вас беспокоить, до поры, покуда вы с постели не встанете… Мсье Нуи днём пытался ваш запрет нарушить, так вы его тростью вдоль спины оттянули и словами всяческими непотребными называть изволили.

Михаил поморщился, он и в самом деле припоминал, что около полудня был какой-то шум. Но что касается причин этого шума, а также того, кто был к этому шуму причастен, то эти сведения капризная память от него утаивала. По крайней мере пока.

— Идиоты! — в сердцах сплюнул он. И попытался решить, что будет приличнее: показаться перед гостьей прямо сейчас, обрадовав ту видом мятого халата и не менее мятого лица, или прежде попробовать привести себя в порядок. Рассудив, что дополнительные четверть часа в данной ситуации погоды не сделают, крикнул:

— Воды! Живо!

Глава 6. Знакомство

Аннушка огляделась. Гостиная, где она оказалась, была небольшой, но очень милой. Море свечей, тяжёлые портьеры из тёмного бархата, мягкими складками ниспадающие на пол, фарфоровые статуэтки на каминной полке, столик с резными ножками, раскрытая книга на нём, не новое, но, по всему видно, очень удобное и уютное кресло. Девушке сразу же захотелось забраться в кресло с ногами и уткнуть нос в страницы призывно распахнутого тома. Чтобы побороть искушение, она сосредоточила взгляд на коллекции фарфора.

— Любопытнейшие вещицы, не правда ли? — внезапно произнёс каркающий голос.

Анна оглянулась – в кресле вальяжно расположился жилистый старик. Он был облачён в длинный просторный домашний халат, подпоясанный витым шнуром, белую рубаху с пышным кружевным жабо, кюлоты и чулки, плотно обтягивающие его длинные ноги, на которых красовались туфли со стоптанными задниками и огромными, по всей видимости, золотыми пряжками. Всё по моде двухвековой давности.

— Михаил Арсеньевич Милованов, — представился старичок, встав с кресла и на старинный манер отвешивая Анне глубокий поклон. – Предок того оболтуса, к которому вы, по всей видимости, наведались. Вот не знаю, то ли из-за того, что его в мою честь Михаилом назвали, то ли из-за того, что похож он на меня чрезвычайно, питаю к нему нежнейшую привязанность.