Светлана Прокопчик – Русские ушли (страница 21)

И она ли на самом деле проговорилась, что русская, или он додумал?

Потом Людмила ушла. Майкл не хотел ее провожать: задница, в которую он угодил, засосала его и не выпускала. Он только в какой-то момент отметил, что уже один, а пол вибрирует от «живой музыки», пущенной на всю мощь динамиков. Какофония. У Майкла не было слуха, но это он определил. Чтоб спрятаться от адского грохота, взял еще виски. Флакон. Он помнил его совершенно отчетливо — призматическая бутылка на столе прямо перед носом. Стол грязный, на нем окурки от «флейт» — после ухода Людмилы он еще и в травку окунулся. Очень грязный стол. И липкий — локти приходилось отклеивать. Вокруг дым, извивавшийся вонючими драконьими хвостами, кто-то орет рядом, потому что об его голову расколотили кружку… драка, все летит и падает… чей-то вопль — «копы!».

Проснулся он в участке, с жутким похмельем, в оглушающе холодной комнате. Рядом с койкой стоял мужик в штатском. Взгляд у него был ледяной. В дверях застыл полицейский — с импульсным пистолетом. Майкл хотел выкинуться в окно, но даже шевельнуться не смог: пока просыхал, его приковали наручниками.

«Вот и все», — подумал он и оказался прав…

Шанк сопел, Киска покряхтывал. Сколько можно, ужасался Майкл. Это ж бессонная ночь, а завтра не четверг. Рехнулся бригадирушка. Смежил веки, но ненадолго: как насмешка, выскочило из полудремы знакомое личико. Почему-то Майкл запомнил ее с забавными косами, но в строгой юбке — этакая помесь между баром «Русские ушли» и забегаловкой на Гарли.

Д-дерьмо, ведь он же никогда ее не увидит! Майклу захотелось вжаться в стену так, чтобы стало больно. Чтобы стало очень больно. Лучше упасть откуда-нибудь, но койка низкая. Требовалось что-то, мешавшее вспоминать волю — и девушку, которая его этой воли лишила. В прямом и в переносном смысле. И все равно он на нее не злился. Увидеть бы ее… Никогда.

Он здесь до смерти. Год за годом ему предстоит тупеть и звереть, как тупели и зверели все его предшественники. Как будут тупеть и звереть все его последователи. На тех и других Майклу было в высшей степени наплевать. Его волновала только своя судьба.

Лучшее, что его ждет, — он умрет раньше, чем думает. Захлебнется в отстойнике или удавится. Утопиться проще, чего там — просто нырнул под рещетку, а для надежности привязал себя за шею заранее снятыми штанами. Правда, противно очень. Майкла едва не вырвало, когда представил себе мутную жижу, в которой он хлопает глазами, а вокруг плавают толстые черви, лезут в нос и в уши, норовят забиться в открытый рот.

Повеситься — это почище. Благородная смерть для каторжника. Но сложная. Реальней всего свести счеты с жизнью на барщине, в теплице. Но петля — не отстойник, куда непрошеные спасатели лезть побрезгуют. Поэтому для самоубийства обычно выбирали преданного друга, который стоял бы на шухере, отвлекая вертухаев. Да и петлю готовить трудно. Проф как-то обмолвился, что на изготовление качественной удавки уходит от четырех до четырнадцати недель. Как повезет. Веревок же нет, поэтому отрывается кант от простыни. Для надежности нужно скрутить вместе не менее четырех штук. Если повезет, его можно на что-нибудь выменять, но это грязное дело. Веревку, сплетенную из выменянных кантиков, не грех и спереть. А вот если умыкнешь честную веревку, могут и на «мыльницу» пригласить.

Майкл подергал за простыню. Кантика не было. Уже кто-то оторвал. Может быть, даже сплел веревку. Может, успел повеситься.

— Проф, а вас-то сюда за что? — спросил, чтобы не думать о кантиках и Людмиле.

С соседней койки донесся вздох.

— Мы все — отрыжка империи Железного Кутюрье. То, что мешает процессу ее пищеварения.

Майкл приподнялся на локте.

— В каком смысле?

— В прямом. Мы — это те, кто самим фактом своего существования угрожает спокойной жизни Железного Кутюрье. Которые знают, подозревают или видели, или даже могли видеть слишком много. Он из тех людей, которым вечно кажется, будто за ними подглядывают.

— Никогда бы не подумал, — пробормотал Майкл. Он скрывал, что Железный Кутюрье — его отец. Сказался однофамильцем, благо Тейлоров в мире лишь немногим меньше, чем Смитов.

— Вот, к примеру, Шанк. Его взяли за торговлю наркотиками. Никто б его не тронул, но в последней партии вместо «дури» был брусок какого-то металла. Шанк его видел, потом попытался навести справки. Через неделю он уже сидел в тюрьме. И таких тут много. Почти все. Особенно в Нижней Палате.

Профессор ненадолго затих, повернулся на бок.

— Я шесть лет провел в Верхней Палате. Там те, кто знает побольше. У них есть тиви, радио, условия совсем другие. Их держат отдельно, потому что их услуги могут понадобиться вновь в любую секунду. А Нижняя Палата — расходный материал, случайные люди. Отрыжка, одним словом.

— А я считал, что в Верхней «отдыхает» уголовная аристократия.

— Нет, — собеседник засмеялся. — Там техническая интеллигенция. Инженеры. Обслуга. Бухгалтеры. Те, кто работал в лабораториях, цехах, офисах корпорации.

— А вы? Вы же знаете достаточно…

— Чтобы жить в относительном комфорте? — профессор усмехнулся. — А это обратный случай. Мне известно столько, что и использовать-то страшно.

«Вот дерьмо, — подумал Майкл, — а я же ведь тоже знаю больше, чем все они, вместе взятые! Может, они все там великие ученые, но ведь я-то знаю главное — как устроена система…»

— «Третий изотоп»… — проф закашлялся. — Глупое название. У таллия нет третьего изотопа. И это вещество — вовсе не таллий. Русский гений Менделеев не видал во сне такого и места ему в своей таблице не отвел.

Он опять зашелся кашлем — долгим и сухим. Майкл встал и подал ему воды.

— Порой я ненавижу дельцов, которые дальше собственной выгоды заглянуть не желают, — продолжал тот чуть погодя. — Этот псевдоталлий — почти неиссякаемый источник энергии. Сейчас его запасов хватит, чтобы миллиард лет обогревать всю систему, если Солнце погаснет. Или чтобы отбуксировать Землю к другому светилу. Но Железный Кутюрье, случись такое бедствие, и пальцем не пошевельнет. Ему невыгодно. Ему выгодно, чтобы энергетика Больших Штатов по меньшей мере зависела бы от него. А лучше — чтобы она ему принадлежала. Он хочет владеть миром. А то, что псевдоталлий — это образец материи, организованной принципиально иным образом, чем мы привыкли, его не волнует. Его не трогает, что мы, возможно, оказались на пороге новой вселенной познания. Ему нужна только власть. И власть, если рассудить, мелочная, основанная на страхе. — Помолчал еще немного. — Давай-ка спать, тем более что наш бригадир затих.

Майкл не ответил, сделал вид, что давно дрыхнет.

…Отъезд из колонии дерьмовых художников произошел буднично. Майкл улизнул пораньше, оставив Сандерса разбираться с Эллой. Шагал к перекрестку, слыша позади истерические вопли девушки и ругань приятеля, в которой, однако, тоже легко угадывались визгливые нотки. Мальчишка, думал о нем Майкл с оттенком превосходства. Никак не может понять и привыкнуть к мысли, что все на редкость хреново. Надеется проснуться в своей спальне, в ледяном поту, счастливо заморгать, приветствуя комфортную обыденность. ан нет, не проснется. Майкл это прочувствовал, нашел в себе смелость не прятаться. А Сандерс так не может.

Элла доплелась с ними до места встречи. Пока ждали Силверхенда. Майкл искоса разглядывал ее и цинично прикидывал, сумеет ли задушить голыми руками. Он боялся неприятностей. Оснований для страха хватало — в универе она его регулярно подставляла.

Но верней всего, он давно ненавидел Эллу, и неприятности стали лишь поводом от нее избавиться.

Баба она крепкая, размышлял Майкл, просто так себе шею свернуть не позволит. На помощь Сандерса рассчитывать нечего, этот в лучшем случае закатит глазки и не будет вмешиваться. Значит, придется самому. Спровоцировать ее на очередную перепалку с Сандерсом, зайти за спину, выждать, когда она увлечется истерикой в достаточной степени, потом… Тут Майкл растерялся. Теоретически он представлял, как надо действовать: одной рукой берешь за плечи, чтоб зафиксировать корпус, другой обхватываешь голову и резко поворачиваешь. Но Элла была ненамного ниже него, и хватать ее за голову — неудобно. А как заставить ее встать на колени, Майкл не представлял.

Проблему решил появившийся Силверхенд. Решил просто и изящно. Сначала пообещал довезти до Земли — типа, у меня на борту места для всех хватит, но вот беда, не беру пассажиров бесплатно. Если вы, типа, мадемуазель, согласны войти в состав экипажа стюардессой, — в натуре, никаких проблем. О нет, вы не думайте, никакого хамства, у меня же офицеры, а не отребье какое-то. Нет, ничего особенного делать не придется. Подавать кофе и закуски, красиво улыбаться, потому что, мадемуазель, вы же понимаете, мы в Космосе совершенно оторваны от прекрасного, и бабу найти легко, а вот красивую женщину — огромная проблема. Нам нужно видеть вас, чтобы оставаться людьми, не зря же говорят, что красота спасет мир, а я, мадемуазель, на собственном опыте убедился — это не пустые слова. Вот, помнится, в бытность мою лейтенантом армии Больших Штатов… Влипли в одну переделку, впрочем, мы всегда в них влипаем… И была у нас медсестра, редкой красоты, очень похожа на вас, мадемуазель, и явно не из народа девушка… Ну да, случается, что девушка из хорошей семьи поссорится с родителями или же она патриотка, вот и выбирает армию… Майкл слушал и тащился.