Светлана Полякова – Агни Парфене (страница 34)
— В общем-то так и есть. Художник всегда оставляет часть дыхания, — проговорила она. — А дыхание… Оно же разное.
Марины еще не было, дядя Ванечка был, он обернулся, улыбнувшись.
— Ты про Сашу Канатопова? — поинтересовался он. — Да, у него удивительно легкое дыхание. И чистое… Странно это — говорят, прадед у него обладал как раз тяжелым дыханием. Сам мучился, и сына мучил, и внучку, и — Саши коснулось…
— А кто он был? — спросила Лика.
— Воинствующий, мракобесный безбожник. Сжигал монастыри вместе с монахами, церкви рушил, а потом — что-то случилось с ним. Разное говорят. Кто-то говорит — он бесов увидел вокруг себя. Кто-то наоборот — что увидел плачущую Богородицу. Он и в церковь пойти не мог — говорят, видели, как доходил до порога и останавливался. В нескольких шагах встанет, замрет — и в землю смотрит, только губы шевелятся, словно он с кем-то разговаривает. Постоит так, и — развернувшись, уходит. А после того, как внучка с собой покончила, он стал как безумный. То кулаком небесам грозит, то вдруг упадет на колени и — плачет… Только в храм по-прежнему не заходил. Как будто там был круг меловой, и он переступить не мог. А Сашка… Он с детства был странный, точно не из их семьи. Прадед его и любил и смотрел иногда тоже как-то испуганно, а однажды… — Дядя Ванечка задумался. — Да надо ли тебе, Гликерия, рассказывать эти байки? Может быть, не забивать твою голову небылицами?
— Надо-надо, — сказала Лика. — Мне интересно…
— Так вот, однажды прадед разговаривал с одной моей знакомой — тогда ведь все с гитарами бегали да по экстрасенсам, ну, и у меня был такой грех, задружил с одной загадочной феминой, которая все руками загадочно крутила и про ауру щебетала. Она, кстати, его потом боялась — даже на другую сторону улицы переходила, как завидит. А тогда — он сам к ней пришел и попросил ее вызвать дух. Она ему говорит — я вроде бы не медиум, я такими вещами не занимаюсь. А он ей — как же так, ты же магией занимаешься, значит, можешь это сделать. Она снова ему про то, что то, чем она занимается, — вроде не магия, а целительство. Он послушал ее, послушал и — вдруг сказал: «Разницы-то нет никакой. Скажи, а может такое быть, что человек, которого ты давно убил, в твоем родственнике возродился?» Тихо так сказал, задумчиво, а у нее — по коже мурашки пошли, ей страшно стало. Она ему начала было плести, что может, конечно, и — если такое случилось, это значит, что его простили… А он тихо рассмеялся, сказал: «Может быть, и простил он меня, только… Я в глаза правнуку смотреть не могу. Его глаза ведь, ты понимаешь? Синие. И — младенец ведь, а иной раз смотрит на меня, как будто он — подросток… Серьезно так, и — в меня. Как будто хочет душу мою увидеть. Вот я и думаю — почему такое случилось?» — «Может быть, вы просто себе это придумали?» — спросила моя знакомица. А он ей, уже с порога, обернувшись: «Я сам — светловолосый. Сын у меня — светловолос. Мать его — с рыжинкой, русая. Отец — светлый. И никогда у нас в роду синих глаз не было. А у него — волосы черные, а глаза — синие. И не похож он ни на кого из нас, он… на него похож». Только ты, Гликерия, смотри, этого Саше не рассказывай. Ему и так — трудно. Он ведь — всех потерял, и жизнь у него — как у отшельника, в полном одиночестве, а мальчик светлый как будто…
Он посмотрел на Архангела Михаила, вздохнул.
— Как будто в самом деле — с небес упал, — закончил свою мысль.
«С небес упал — и не разбился, — подумала Лика. — Только крылья опалил, и пришлось учиться ходить, а не летать…» Она улыбнулась. Когда она думала о Саше, рождались стихи. И — уходила горечь внутри, и запах гари, преследующий Лику после ночного сна-кошмара, становился тише.
«Но будущего у нас нет. Или есть, но… Существовать мы будем в разных измерениях, потому что — нам разрешено было встретиться только с одной целью. Потом — каждый пойдет своей дорогой».
— Каждый пойдет по своему пути, — повторила она вслух, грустно, надеясь, что «мысль изреченная есть ложь», так пусть — станет ложью.
— Будет так, как Богу угодно, — тихо сказал дядя Ванечка, смотря на Лику внимательно, с улыбкой в глазах. — Он ведь людей не просто так сводит. Так и пусть будет так, как Ему угодно. Главное — самим не воспрепятствовать…
— Пусть будет так, — согласилась Лика.
Ей хотелось еще рассказать о своих странных видениях — дядя Ванечка вызывал в ней доверие, но — хлопнула дверь, пришла Людмила, а потом…
Пришел Дима. Она почувствовала его появление, даже не оборачиваясь. Он вошел тихо, остановился за ее спиной.
— О, ты делаешь успехи, — сказал насмешливо. — Взгляд получился вполне живым… Даже немного страшновато — будто он смотрит прямо на тебя.
— Боишься взгляда ангела? — усмехнулась Лика.
— Боюсь проникновения в мою душу…
— Там так темно?
— Темные пятна в душе у каждого есть…
— Не у всех в таком количестве и качестве.
— Лик, я не понимаю твоей агрессии…
Она смерила его взглядом — он стоял, немного наклонив голову, вид у него был какой-то жалкий и в то же время — высокомерный. «Как он умудряется сочетать это?» — подумала она. Как будто — горделиво выпрашивает подаяние, заранее презирая того, кто ему поможет.
Она достала сверток.
— Вот то, что просила передать тебе Марина, — сказала, протягивая ему.
— Спасибо, — кивнул он.
— Только прости, пришлось поменять бумагу, в которой это было завернуто, — все-таки не удержалась Лика.
— Да ладно, не важно… Порвалась?
— Нет. Тебе интересно, что произошло?
— Нет, мне не очень интересно.
— И все-таки давай выйдем, поговорим, — решилась она.
Он удивленно приподнял брови.
— Я… не совсем тебя понимаю. Но — давай поговорим, пожалуй, это будет правильно.
Они вышли на улицу.
Дима достал сигареты — протянул Лике, она отказалась. Почему-то не хотелось ничего у него брать.
Он пожал плечами, закурил.
— Так что тебя взволновало? Что за история с оберточной бумагой?
— Дима, — начала она, — откуда эта икона?
— Господи, откуда мне знать? — вытаращился он на нее. — Меня просили передать ее реставратору. Перед тем как отправить в антикварный магазин… Я это сделал — я не знаю, откуда она. Скорее всего, бабуля какая-то принесла из запасов. Или — ханыга какой-то… Лик, что за допрос-то? Я вообще — не знаю, откуда эти иконы.
Она почему-то ему не верила. Может быть, потому, что он сейчас не смотрел ей в глаза. Может быть, потому, что, когда он отвечал ей, старался говорить тихо, как будто опасался, что их услышат.
— Ладно, — согласилась Лика. — Ты не знаешь… Тогда скажи, кто попросил тебя найти реставратора для этой иконы? И почему ты сам не стал реставрировать?
— Я работаю хуже, чем Маринка, и ты это знаешь! А там нужен был первоклассный специалист!
— Для антикварного магазина? — усмехнулась Лика. — Был нужен непременно специалист, который может сохранить ощущение старины, но с улучшенным качеством… Я была в антикварных магазинах, Дима. Обычно такие специалисты, как Маринка, становятся нужны, когда речь идет о больших деньгах, крупных аукционах или — просто богатых покупателях… Так кто сделал этот заказ?
Он достал новую сигарету. Руки подрагивали. Он по-прежнему смотрел то в сторону, то в небо, то себе под ноги — только не в глаза Лике, только не в глаза!
— А почему я должен тебе отвечать? — наконец спросил с неприятной усмешкой. — С какой стати?
— С такой, — сказала она. — Потому что бумага, в которую была завернута эта икона, вдруг запалилась. Не то чтобы она горела, она — тлела… Как угли на пожарище. Знаешь, как бывает — когда от дома остается только остов, и — такой странный, тяжелый запах… Запах пожара. А утром я узнала, что сгорел дом священника. Вместе с семьей. Вот такие странности, Дима…
— Так я тут при чем? Во-первых, икону эту я еще неделю назад Маринке отдал! И — какое отношение вся эта твоя дурацкая парапсихология имеет к тому, что вчера где-то сгорел дом? Лика, если тебя какие-то видения мучают, надо к психиатру идти, а не устраивать мне тут аутодафе!
— Я не устраиваю, я просто пытаюсь узнать!
— А тебе не кажется, что это не твое дело? — вдруг как-то грубо спросил он. — Тебя просили передать мне сверток? Ты передала. А что там у тебя тлело и что ты себе вообразила — это твои проблемы. Еще я все-таки дам тебе совет, ага? Не лезь в чужие дела, Лика, хорошо? Так всем нам будет спокойнее.
Он резко повернулся и пошел от нее прочь. От разговора остался на душе гадкий осадок, — было обидно. Она даже почувствовала себя виноватой — ну с какой стати, в самом деле, она сует свой нос в чужие дела? По сути ведь Димка прав…
Или…
Она закрыла глаза.
Девочка по имени Лика, девочка, сгорающая в огне, и — загоревшаяся бумага, и слова: «Они убивают даже во сне». Все это говорит о том, что она права.
— Я права? — прошептала она едва слышно, сама не зная, у кого ищет ответа.
«Они убивают во сне… они убивают…» Голос продолжал звучать до тех пор, пока она не открыла глаза.
Лика вздохнула. «Как же мне узнать, что происходит? Надо ли мне узнавать? И кто может мне помочь?»
Она ощущала себя одинокой, маленькой и — совершенно беззащитной. Ей казалось, что она ничего изменить не может. Ничего.
«Какого черта, — думал он, пока шел к этому дому, — все суются в мои дела… Вчера — мать, сегодня — эта девица. В конце концов, каждый вправе жить так, как ему удобно».