Светлана Полякова – Агни Парфене (страница 23)
Она хотела возмутиться, обидеться, крикнуть, но — раньше ее крикнула радостно Марина:
— Сашка! Слушай, уже и не надеялась тебя увидеть!
Он обернулся, заметил Ликин удивленный взгляд, покраснел.
— Мне кажется, так будет лучше, — проговорил он, как будто просил прощения.
Лика его узнала. И теперь сама покраснела, засмущалась, чтобы скрыть это от посторонних глаз, что-то проворчала, прошла к своему месту.
И застыла.
Глаза ее Архангела Михаила теперь были — живые. Они смотрели прямо на Лику, в них было столько света, тепла и встревоженности, что Лика не смогла удержаться — ахнула, обернулась восхищенно.
— Как вам удалось? — проговорила она.
— Не знаю, — улыбнулся он. — Я с ним разговаривал. Я всегда разговариваю. Они… любят, когда мы с ними говорим. И отвечают. — Он как-то светло и в то же время немножечко лукаво улыбнулся и сказал: — Меня зовут Саша. Саша Канатопов.
Ей хотелось спросить: «Тот самый?» — но она промолчала.
Она протянула ему руку, пробормотала:
— Гликерия. Лика.
Посмотрела нечаянно на своего Архангела — ей показалось, что он грустно улыбается и смотрит на нее так, точно теперь случилось то, чего он хотел, и он может и улыбаться, и смотреть, и ждать…
Он сам не мог понять, почему, придя сюда, он потянулся к этой иконе.
Потянулся сам? О нет… Его потянуло — со страшной силой он ощутил одиночество Ангела, и больше всего на свете захотелось это одиночество — разрушить, вернуть глазам свет. И — это жуткое черное пятно, делающее его слепым, как у прадеда — пленка катаракты. От него надо было избавить ангела в первую очередь — что он и сделал. А уже потом… Потом он начал «лечить». Потихонечку, ласково, разговаривая с ним про себя, как говорят с больными детьми.
В комнате была только Людмила — он поговорил с ней немного. А Димы не было. Как назло, когда он решился на эту встречу, на серьезный разговор — его не было. Может быть, такова воля Бога, а может быть — того, другого, но — Саша не мог ничего в данный момент изменить, кроме глаз Архангела, а — когда он не мог ничего изменить, он смирялся.
А этот Архангел с опустевшим взглядом почему-то показался Саше одиноким в мире людей, как сам Саша был одинок в этом мире, и таким же непонятным и замерзающим.
Рука сама потянулась к кисти. Прикоснуться. Придать этому замерзшему взгляду теплоты…
— Тебе самому надо этим заниматься, — проговорила Людмила, глядя из-за его плеча на работу. — А то эти девчонки ничего не могут… В них духа нет.
— В каждом человеке он есть, — усмехнулся Саша. — А в нас с тобой его, быть может, меньше, чем в них.
А потом появилась она.
Он не ожидал этой встречи. Сначала он вообще подумал, что таких совпадений не бывает. Не может быть.
Это было чудо.
Он замер, стараясь не выдать затаенной своей радости и удивления, постарался смотреть на нее спокойно. Голова наполнилась туманом и даже немного, кажется, кружилась — но он ничего не замечал, только ее глаза, которые были похожи на глаза Архангела, и сама она сейчас казалась ангелом, случайно залетевшим сюда. Почему-то он вспомнил, как тогда, когда они увиделись в первый раз, случайно, ушла куда-то его беда, дав ему отдых, и второй раз они встретились, и вот теперь — снова… Каждый раз беда прячется, а вместо нее приходит тихая радость и негромкая надежда. «Третий раз — это ведь уже не случайность?»
Она, кажется, не сразу его узнала — и ему стало обидно, что она не запомнила его. Он — запомнил, он думал о ней, а она… Впрочем, глупо ведь, укорил он себя. Разве он вправе требовать от другого человека, чтобы тот был таким же романтично настроенным идиотом? Мало ли ей за день встречается людей!
Таких же, как он. И кто ему вообще сказал, что ей не о ком думать, кроме случайно встреченного пару раз Саши Канатопова, который просто мелькнул в череде других лиц — и растаял?
— Сашка! — обрадовалась Марина, увидев его. — Я за тебя волновалась… Где ты был, тебе Димка звонил, я звонила, приходили к тебе… Опять по лесам шлялся? Отшельничек ты наш…
Девушка с лицом ангела слегка нахмурилась, подошла к своему столику, посмотрела — и он понял, что она потрясена, просто не хочет показать виду. Она стояла, глядя на образ, и смотрела так, как будто видит чудо. А он продолжал вести себя глупо, по-детски — разговаривал с Мариной, делая вид, что совершенно не замечает этой девушки, не видит ее, как будто — ее вообще нет.
Но даже когда он не смотрел на нее совсем — он продолжал ее видеть там, внутри себя, и даже осмеливался там улыбаться ей.
Повторял ее имя — такое странное и такое милое — Гликерия… Оно ей удивительно подходило. Она и не могла бы носить другое имя.
И от того, что мысли продолжали кружиться вокруг нее, было сладко и — страшно немного, как будто что-то очень важное в этот миг совершалось, а он, Саша, мог это пропустить мимо, погубить — и кто-то напоминал ему, что это третья встреча, больше может не быть, может не быть, Господь может не дать им еще шанса.
Это не он, это там, внутри него — кто-то смотрел с нежностью на то, как она задумчиво накручивает на палец выбившуюся прядь золотистых волос, и — немного наклоняется, пытаясь понять, как у него получилось добиться такого живого взгляда, смотрит с прищуром, а ему хочется, чтобы она обернулась и вот так, внимательно посмотрела на него — и она оборачивается… Она смотрит удивленно, и ее губы что-то шепчут едва слышно.
Все, что говорит Марина, доносится издалека, гораздо яснее ему слышится то, что шепчут ее губы: «Как странно, как все странно», и ему начинает казаться, что это — он сам думает, как все странно и как — хорошо. Странное состояние. Ощущение того, что ты на границе двух совершенно разных миров.
— Сашка, я сама Димку найти сегодня не могу, и он тебя, кстати, все спрашивал, а сейчас — мне надо бежать, я вон Лике даже оставила для него сверток… Тебе как, можно теперь звонить? Ты не уедешь?
— Нет. — Он вернулся. Он даже позволил Марине чмокнуть себя в щеку.
— Ну и славно, я тебе вечерком позвоню…
А девушка с чудесным именем все стояла, прижимая к груди какой-то сверток, и — смотрела на икону.
А потом она побледнела. Она пошатнулась, еще сильнее прижимая к себе сверток, и наверняка бы упала, не подхвати он ее.
Ему показалось, что она без сознания — губы ее шевелились, и он пытался понять, что она говорит, потом — очень осторожно вынул из ее рук сверток, достаточно тяжелый, положил — она встрепенулась, распахнула глаза, и он подумал — кажется, очнулась…
— Спасибо, — прошептала она. — Вам не везет. Вы… наверное, теперь будете думать, что я немного… не в себе. И что я нездорова.
Он рассмеялся:
— Вовсе нет. Вот что вам явно надо побольше гулять и бывать на свежем воздухе — это да.
— Да она же не слушается, — вступила в разговор Людмила.
Она смотрела на Лику как-то напряженно, с оттенком удивления и странного неодобрения.
Странно смотрела — точно не она. Он знал Людмилу давно — так давно, что все ее тайные движения души, казалось, мог угадывать, и — никогда еще не видел вот такой тяжести, холода, враждебности в глазах — ни к кому.
И в комнате стало словно темнее, сумрачнее, он невольно, неосознанно встал между ними, закрыл Лику от этого взгляда, как будто — взгляд мог убить…
И Людмила точно очнулась. Вернулась к себе прежней — улыбнулась, пробормотала:
— Нам всем надо бывать на свежем воздухе. Как можно чаще.
Девочка. Маленькая девочка, она идет по деревенской улице — вдруг останавливается, задирает высоко голову, смотрит в небо — и неожиданно улыбается, так широко, так радостно, что Лика хочет улыбнуться в ответ. Но — она не может. Что-то не так.
Нет, это самая обычная улица. Самая обычная. Где-то мычит корова. Лает собака. По дорожке с важной и торжественной неспешностью шествуют гуси. Девочка очень славная — у нее живые, любопытные глаза и милое лицо. Ей не больше семи лет.
Она идет дальше, вдруг останавливается, присаживается на корточки — наклоняется и — звонко смеется. Она увидела маленького лягушонка. Наблюдает за ним с интересом, но — наверное, он испугался, она встает, смотрит в сторону небольшого, заросшего пруда…
И — идет дальше. Чем она ближе подходит к дому — тем Лике тяжелее дышать. Теперь она видит — за девочкой движется тень. И эта тень растет, чем ближе девочка к дому — тем больше тень, теперь Лике начинает казаться, что она — вокруг, эта чертова тень, и дышать так тяжело, как будто в легких — дым, она хочет вырваться, а тень словно заполняет все окружающее Лику пространство — она повсюду, она везде, еще одно мгновение — и она будет в самой Лике.
А еще она слышала шепот, тихий, вкрадчивый, едва слышный, но проникающий в сознание: «Он в тебе, в тебе, в тебе — бес, в тебе тень, в тебе…»
В какой-то момент это прекратилось. Внезапно — так же, как и появилось. Дыхание стало снова свободным. Она даже не успела понять — что это было.
Когда она положила Маринин сверток на стол? Или — когда он загородил ее?
И шепот она слышала — отголоском, все еще держала его краешком сознания. «Он в тебе».
Она подняла глаза. Людмила смотрела на нее с сочувствием, и ей отчего-то это сочувствие было неприятным.
Она схватилась за Сашину руку — он не убрал ее, даже сжал осторожно ее пальчики.