Светлана Петрова – Жизнь и ее мелочи (страница 5)

Что редко случается с женщинами, знаменитость трезво относилась к собственной внешности. Театральные гримёры наклеивали длинные ресницы, рисовали высокие брови, одевальщики утягивали в корсет обширные телеса, делая из неё красавицу. Но жизнь – не сцена. Попытки исправить природные недостатки с помощью пластической хирургии или щедрой косметики она оставила: растянутые до ушей рты не годятся для пения, а избыток макияжа с возрастом производит жутковатое впечатление. Всё, что можно себе позволить: тональная пудра, лёгкая подводка век и неяркая губная помада.

От зеркала певица перешла к высокой балконной двери, отогнула штору и посмотрела вниз, на алебастровых львов у подъезда, на скромный, ничем не примечательный городской водоём. Казалось бы! Картинка эта – награда за усилия всей её трудовой жизни, в которой жильё выступало мерилом общественной значимости. Она долго и упорно меняла квартиры, поднимаясь в собственных глазах всё выше и выше, пока не обосновалась на Патриарших прудах. Когда-то, ещё студенткой, приходила сюда специально и подолгу сидела на увековеченной Булгаковым скамейке, мечтая обосноваться в одном из этих красивых уютных домов, где за окнами текло чужое счастливое время. Мечты сбылись, но жизнь продолжала требовать повседневных подвигов.

Каждое утро, после комплекса дыхательных упражнений, Звягина распевалась, настраивая связки, эти струны живого инструмента, на котором вечером предстоит «играть». Вначале мычала с закрытым ртом, затем исполняла короткие вокализы, сочинённые разными авторами, в том числе собственные. В день спектакля повторялась партия целиком. Так делали все певцы и ученики, желающие певцами стать. Развитие и совершенствование данных, ненароком оброненных Богом, работа постоянная, терпеливая, необходимая, как для солдата содержание в порядке боевого оружия. В халате, непричёсанная, певица спустилась в музыкальную комнату, где стоял рояль, белый Стейнвей. По одну сторону – стеллажи с клавирами и нотами, папки театральных афишек спетых опер, рулоны гастрольных объявлений. Годами копились журналы, центральные и зарубежные газеты с премьерными рецензиями, еженедельные выпуски внутреннего листка «Советский артист» с материалами репетиций и отзывами, сообщениями о премиях, званиях, панегириками к юбилеям.

На другой стороне комнаты – полки с книгами. Читала Кира Анатольевна много, но как-то очень бегло и никогда – для удовольствия. Казалось, то, что написано, она давно знает по опыту. Однако цепко помнила имена авторов и названия произведений, отдельные строчки, особенно из стихов, проявивших родство с музыкой, и потом, когда надо, вставляла в разговор, неизменно производя впечатление.

Оставшееся пространство стен занимали фотографии: в ролях одна и вместе с прославленными партнёрами, групповые на гастролях и премьерных спектаклях, когда все солисты во главе с дирижёром и режиссёром выстраиваются вдоль сцены на поклон. Венчал домашнюю галерею живописный портрет Звягиной в костюме роковой Кармен. К двухсотлетнему юбилею главных подмостков страны министерство культуры заказало известному художнику с десяток изображений ведущих исполнителей. Впрочем, тут красовалась копия, за которую певица заплатила собственные немалые деньги, оригинал висел в Бетховенском зале театра на обозрение бесконечного потока любопытствующей публики.

Самостоятельный ряд составили дарственные фото знаменитых певцов, музыкантов и, конечно, учителей. Кира занималась у многих педагогов и от каждого умела брать лучшее. Одна из поздних учительниц, но особо любимая Надежда Матвеевна Малышева была представлена в нескольких вариантах. Жена академика-русиста Виктора Владимировича Виноградова, основателя школы отечественного языкознания (Кире он запомнился несостоявшейся реформой писать слова, как слышится, например заец), вокального образования не имела, но когда-то работала концертмейстером оперной студии ещё здравствующего Станиславского, аккомпанировала Шаляпину. Наблюдая за работой прославленных мастеров над голосом, Малышева сочла себя теоретиком и практиком певческого искусства и занялась постановкой голосов. При сложности и неосязаемости процесса и острой потребности в преподавателях, кто только не пробовал себя на ниве оперной педагогики, в том числе ларингологи. Естественно, без успеха. Малышева требовала держать «куполообразную» гортань, что тоже мало понятно и сомнительно, но основное внимание уделяла артикуляции. Действительно, порой даже у очень хороших певцов нельзя разобрать текста, а уж безбожно искажает гласные почти каждый, поскольку на высоких нотах «а» удобнее петь, чем «о», и «э», чем «е».

Методы Малышевой легли на готовую почву, прибавив певице выразительности и чёткости в подаче слова, но основное Звягина сделала сама, неустанно добиваясь верного звучания, выравнивая голос по всей тесситуре, а устойчивая кантилена позволила сохранить его от стёртости и раскачки до самого конца. Помогали также врождённая музыкальность и художественный вкус. Окончив ещё до консерватории историко-архивный институт и опираясь на профессиональные навыки, она для каждой оперы изучала нравы, обычаи, стилистику эпохи, что придавало образам достоверности. В технику работы над ролью она никого не посвящала, тем большее впечатление производил результат.

Между тем, как и внешность, голос Звягина получила от природы среднего качества. Меццо-сопрано находится на границе между мужским и женским, между контральто и сопрано, потому достаточно уязвимо и нестабильно, а встречается так же редко, как тенора. Его главная примечательность – глубокое грудное звучание в среднем регистре при наличии полноценных высоких нот. Обухову, Преображенскую, Крутикову, Славину или колоратурную француженку Малибран начала ХVIII века и не таких уж далёких итальянок Джульетту Симионато и Тебальди можно назвать «полноценными» меццо, а то, к чему привыкла отечественная публика середины прошлого века, это искусственно выстроенные сопрано с усечёнными верхом и низом. Прославленным певицам Давыдовой, Максаковой, Архиповой не под силу была написанная для меццо «Золушка» Россини, которую сегодня блестяще исполняет Чечилия Бартоли, но обычно эту партию поют простые сопрано в родной тесситуре.

Звягина относилась к той же плеяде российских голосов. Нижнему регистру, чуть глуховатому и недостаточно глубокому, не хватало контральтового бархата, а верхний звучал напряжённо и без крайних нот. Однако несовершенство голосовых данных певицы возмещали темпераментом и сценическим обаянием – выразительность, звучание сердца способны скрыть многие недостатки вокала. При этом необходимо петь правильно и полёт-но, чтобы солирующий голос, пробив вопящую изо всех сил толпу хористов и больше сотни оркестровых инструментов, отчётливо слышался в последнем ряду шестого яруса.

Но и это ещё не всё. Надо ловить краем глаза мимолётные взмахи дирижёрской руки, показывающей вступления, держать ритм, не расходясь с оркестром; свободно двигаться в декорациях, создавая убедительный образ, не путать мизансцены и не забывать текста; успевать сглатывать слюну, помогая пересыхающей от ужаса и напряжения глотке.

Как одновременно выполнить столько задач и не сбиться? Звягина могла. И не только это.

От оперного артиста, кроме бешеной энергии быка, опрометью несущегося на мулету, требуется виртуозная способность водить знакомство с большими людьми в искусстве, и что ещё важнее – вне его, тонко выстраивать отношения с коллегами и руководством. Звягину с юности отличали целеустремлённость, умение постоянно учиться, использовать всё, что можно выжать из чужого опыта, а ещё – редкий талант овладевать ситуацией. Последнее напоминало приспособленчество, но очень высокого, можно сказать, благородного класса. Со студенческих лет она охотно занималась общественной работой, изображая жуткую нравственность и партийность, что в советское время заметно облегчало путь наверх по карьерной лестнице, в том числе получение званий – специфическая черта советской культуры (первым народным артистом стал Шаляпин), не изжитая до сих пор, но уже потерявшая смысловую ценность.

У успеха слишком много составляющих. И всё же решающим для Звягиной оказался природный ум. Голос управлялся твёрдой волей и ясным знанием, и хотя такой подход сужает место для интуиции и убавляет естественность поведения на сцене, именно ум, этот замечательный несерийный дар, помогал певице трезво оценивать собственные недостатки и преимущества, избирательно воспринимать достоинства разных вокальных школ. Ум диктовал выбор партий, наиболее подходящих её вокальным данным, поэтому она так и не осилила роскошную Далилу Сен-Санса, хотя очень хотела. Конечно, нижние ноты можно сымитировать, но как заставить публику поверить, что они свели с ума Самсона? Глупо выставлять напоказ свои несовершенства. Везде и всегда любят только сильных.

Вот в театр пришла молодая певица с более богатым меццо, несомненно одарённая и даже, к сожалению, сообразительная. Она поразила театральную общественность образом босоногой Кармен. Звягина усмехнулась – фабричная работница-испанка скорее станет хвастать туфельками, чем подчёркивать нищету. Нынешние актриски готовы задницу оголить, чтобы привлечь внимание публики. Режиссёр одобрил? Ну-ну. С соперницами Звягина обращаться умела. После спектакля за кулисами преклонила перед новенькой колено и протянула золотой браслет – дутая, но броская бескамёнка – со словами: