Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 59)
— Давайте, что есть. Мне нравится все настоящее.
Он резко наклонился, обеими руками крепко прихватил Василькову за талию и припал губами к соску. Она вскрикнула:
— Эй! Мы так не договаривались! Знаете, сколько это стоит?
— Я отработаю. И при чем тут договор? Может, я влюбился.
— Любовь?! Вот страшнейшее из слов. Его пора изъять из словарей, где оно неправильно толкуется, и оставить только в Евангелии.
— По-вашему, любви больше нет?
— По-моему, ее никогда не было, во всяком случае в общепринятом смысле. Или она случалась так редко, что превратилась в миф. Любовь — состояние духа, а не тела, к сексу и воспроизведению потомства имеет косвенное отношение: может совпадать, но, как правило, не совпадает. Если тянет с кем-то потрахаться и процесс приятен, это еще не любовь. Есть теория: единый перво-человек, андрогин, дева-юноша, целостный и бисексуальный, согрешил и оттого распался надвое, исказив образ Создателя, с которого был скопирован. Для любви нужно, чтобы обе половинки, затерянные в мироздании, нашли друг друга. Математическая вероятность встречи — со многими нулями после запятой.
Василькова облачилась в халат и рассмеялась:
— А все-таки я вас классно разыграла. Простите, это моя слабость.
Климов постарался не обидеться. В конце концов, зрелище того стоило. Сказал, чтобы сохранить достоинство:
— Вы меня заморочили своими речами. Я отношусь к тому редкому типу мужчин, которые клюют на интеллект.
— Даже не знала, что такие существуют! Интересно поковыряться в ваших мозгах, чтобы понять, как они устроены.
— Кто сказал, что мозги у мужчины в голове? Они между ног. На этом и поймал меня мой бывший партнер по бизнесу, подсунув красотку-секретаршу, которая работала на него.
— Вы молоды. Попробуйте начать все сначала.
Климов вздрогнул.
— Лучше умереть.
— Это серьезно?
— Более чем.
— Тогда у меня деловое предложение. Имеется яд. Я тоже давно хотела отринуть этот подлый мир, но в одиночку, представьте, трудно, а любителей не находилось. Вдвоем намного легче. Читали, как умер Ромен Роллан с супругой? Нет? Ну, о Ромео и Джульетте не знают только на острове Тамбукту! Я вас поэтому и подобрала, что надеялась на партнерство.
Климов невольно насторожился:
— Вы, помнится, что-то про отсутствие машины толковали.
— Поверили? Наивный. Да я в любую минуту могла высвистать своего шофера по мобильнику!
Она вздохнула и многозначительно замолчала. Кажется, убедила.
Климов нерешительно произнес:
— Ну, я — понятно: все потерял и разуверился в людях. А вас какая муха укусила? Модная писательница, даете интервью, по телевидению показывают…
Она усмехнулась:
— А как же. Тиражи миллионные — продать надо.
— Прошу извинить — я к поклонникам детективов не отношусь. Наверняка кого-то страшно интересует, какие типы клопов живут в пассажирских поездах. Меня эта тема не волнует. Детективы — жанр для тех, кому некуда девать время.
Писательница готова была оскорбиться:
— Вы вообще на книгочея не очень-то похожи.
— Зря обижаете. Вот недавно прочитал… Ну, такой кавказец, с бородкой. — Климов назвал сборник рассказов писателя, ставшего популярным после отъезда за рубеж. — Мне понравилось.
Василькова подсказала фамилию и скривилась, словно раскусила лимон.
— У меня от него голова болит. Мыслей много, а чувство отсутствует. Не резонирует. К тому же я завидую его махровому юмору. У меня такого нет. Точнее, у меня нет никакого. И не хватает нахальства вставлять анекдоты в текст.
— Поэтому пишете простенькие детективчики.
Она слегка разозлилась:
— А вы занимаетесь разбойным бизнесом.
— А вы чем?
— Я полномочный представитель кризиса в литературе, я та самая попса, которая захватила почти все сферы нынешней культуры. Цивилизация наступает, а культура не сопротивляется. Не чувствует опасности или не умеет.
— Вы против прогресса?
— Он в моем признании не нуждается, но что не всегда прогрессивен, это точно. Гильотина совершеннее топора палача, только ею тоже отрубают головы.
— Нельзя обвинять технику в безнравственности — она совершенно нейтральна, поверьте мне как технарю.
Болван. Василькова возмутилась не на шутку:
— Эта нейтральность существует только у вас в голове! На самом деле все, что придумано человеком, вовлечено в мир страстей еще на стадии производства. Нужно хотя бы пытаться мыслить общими категориями.
— Сдаюсь. Я перед вами первоклашка. Но, догадываюсь, собственные персонажи глубокой симпатии у вас тоже не вызывают.
— А кто вызывает? Может, ваша бывшая жена со своим папашкой или секретарша, которую вы укладывали на диван в обеденный перерыв? Есть еще институтский друг, обобравший вас до нитки, и меркантильная невеста. Или я? Да и вы. Мы что — лучше? Почему вам хочется чего-то идеального, чего нет в жизни? Меня только потому и читают, что герои — свои ребята и не надо напрягаться. Но в один прекрасный день — читать перестанут. Это произойдет, как лавина в горах, по тем же законам, по которым меняется мода. Степень развития человека делит время на эпохи. А время не ждет. Когда оно кого-нибудь ждало? Нужны новые лекала, а я уже начала повторяться. Пора заканчивать пляски жизни. К тому же я ужасно боюсь старости. Отвратительно! Мой папа умер, когда ему было за восемьдесят, не мог наклониться, чтобы почесать ногу. Представляете, какой удар по самолюбию?
— Но вы ведь ему чесали?
— Не очень охотно.
— Какая откровенность. Я польщен.
— И напрасно. Просто тянет обнажить потаенное, иначе скука заест.
— Самоубийство — грех, — привел Климов довод, как ему казалось, неопровержимый.
Василькова махнула рукой:
— Убийство тоже. Однако согласитесь, что далеко не всегда. Можно не только сочувствовать, даже оправдывать убийцу. Есть вещи более важные, чем личные грешки. Когда я прочитала Бердяева, мне многое стало понятней, хотя не легче, а даже страшнее. И только яд, который я ношу в кармане, создает иллюзию свободы от мерзостей жизни — всегда можно сбежать в никуда. Однако не буду обманывать — таблеткам тридцать лет. Химия. Черт ее знает, какие там реакции произошли. Никакой гарантии, что вы умрете, а я останусь. Или наоборот. Ну, как?
Климов устал, как собака, и странная болтовня ему надоела.
— Очень зыбко. Думаешь — свел счеты с жизнью, а очнешься в больнице с ведерным клистиром.
Ночь близилась к концу. Хотелось спать. Он сжал челюсти, удерживая зевок:
— Как вы можете так поздно ложиться?
— У меня страх перед стремительно бегущим временем: завтра наступит новый день, тот, который ближе к смерти. Не хочу. Мне
— Понимаете, — Климов наморщил лоб, — если уходить навсегда, то надо попрощаться с одним человеком. До женитьбы я встречался с женщиной, так, по глупости, и расстались давно, но у нас есть сын.
— Сын? Тогда вам ни в коем случае нельзя умирать! Сколько ему?
— Двенадцать. Почему вы так всполошились? Помнится, говорили, что не любите детей.
— Я многое говорю из того, чего говорить не следует. Посиделки закончены. Пора баиньки.
Мужчина попытался подняться и неожиданно обнаружил, что ноги его не держат. Это еще что за оказия? Так унизительно он себя не чувствовал, даже валяясь на тротуаре.
Писательница подставила гостю крепкое плечо, обняла за талию и повела наверх, в свою спальню, чертыхаясь на поворотах крутой лестницы. Зачем он ей нужен? Дважды банкрот, бездомный, с замашками приличного человека, не умеющего держать удар. Исчезающий вид. К счастью, она может позволить себе делать все, что хочет.
8
Василькова проснулась как всегда мгновенно и почувствовала приступ тошноты от быстроты перемещения из одного измерения в другое. В узком пространстве между явью и сном возникло навязчивое откровение — необязательность ее присутствия в этом мире. Ощущение было отчаянно острым. Его сменили плохие воспоминания, накопившиеся за всю жизнь, которые облюбовали именно эти первые минуты утра. Они собирались в одной точке, прокалывали грудь и разливались внутри горячей волной. Было очень больно. Зачем наше тело помнит то, что уже отринул разум?