Светлана Матвеева – Снежный Феникс. Люминос. Новый человек во тьме. (страница 2)

Антону было двадцать три года, он только что защитил диплом в Санкт-Петербурге, и главным его качеством, которое Вера разглядела на первом же собеседовании, была способность молчать.

Большинство молодых учёных не умеют молчать. Они заполняют тишину – вопросами, идеями, демонстрацией того, что они умеют. Антон молчал. Он наблюдал. Он замечал то, что другие пропускали.

– Почему вы хотите в эту лабораторию? – спросила его Вера.

– Я не знаю, чем вы здесь занимаетесь, – ответил Антон. – Но судя по тому, что я могу найти в открытом доступе – то есть почти ничего, – это что-то важное.

– И это вас привлекает? Отсутствие информации?

– Да – сказал он. – Лаборатории, у которых нет цели, публикуют много. Лаборатории, у которых есть цель, публикуют мало, потому что некогда.

Вера смотрела на него несколько секунд.

– Вы умеете работать с вирусными векторами?

– Да.

– Умеете не задавать лишних вопросов?

Пауза.

– Умею, – сказал Антон.

– Приходите в понедельник.

К 2036-му группа «Люминос» насчитывала восемь человек. Работали в старом корпусе НИИ на окраине Новосибирска – не случайно: Новосибирск уже строил первые подземные уровни, и лаборатория имела прямой доступ к нескольким шахтам. Официально они занимались «разработкой терапевтических подходов к адаптации организма в условиях низких температур». Что было правдой – частичной.

Снаружи мир ещё притворялся, что всё нормально.

АО «Заслон» в том же 2036-м выпустило ТЮЛЬПАН-В1 – вертолётный световой маяк нового поколения. Вера видела презентацию на каком-то правительственном совещании, куда её пригласили в качестве научного консультанта. Красивые слайды. Яркий луч. «Разработан для арктических экспедиций, обеспечивает навигацию в условиях нулевой видимости, адаптирован к работе при температурах до минус семидесяти».

Она смотрела на слайды и думала: через четыре года вертолёты не будут летать. Авиационный керосин уйдёт на резервные генераторы. И этот красивый маяк будет стоять на вентиляционной башне, мигать в пустое небо, и никто не будет смотреть на него из-под земли.

Она не сказала этого вслух. Она редко говорила вслух то, что думала о будущем – потому что, когда она говорила, люди смотрели на неё с тем особым выражением, которое означает: «Мы понимаем, что вы умная, но давайте не будем нагнетать».

После совещания к ней подошёл мужчина в хорошем костюме, с военной выправкой и штатским выражением лица.

– Калинова Вера Игоревна? – сказал он. – Домов Сергей Павлович. Нам нужно поговорить.

Глава 2. Куратор

Сергей Домов не был тем человеком, которого легко недооценить.

Этим он отличался от большинства военных чиновников, которых Вера встречала раньше: те обычно либо давили авторитетом сразу, либо притворялись мягче, чем были. Домов не делал ни того, ни другого. Он просто смотрел – внимательно, без угрозы, но так, что становилось ясно: он уже всё понял, и теперь ждёт, когда поймёте вы.

Они сидели в кафе при правительственном комплексе. Не в кабинете – в кафе, за угловым столиком, с кофе. Домов заказал себе чай.

– Ваш проект, – сказал он, – финансируется по линии медицинских исследований. Официально. Но запросы на реагенты, которые вы делаете, не соответствуют профилю медицинской лаборатории.

– Я не знала, что кто-то анализирует наши запросы на реагенты, – сказала Вера.

– Теперь знаете. – Он взял чай. – Я хочу понять, чем вы занимаетесь.

– Это закрытая исследовательская программа.

– Закрытая – от кого? – Домов посмотрел на неё без улыбки. – От тех людей, которые её финансируют?

Пауза.

– Что вам нужно? – спросила Вера.

– Доступ. – Он поставил чашку. – Я хочу войти в состав наблюдательной комиссии. Не для контроля – для понимания. Есть разница.

– Для большинства военных кураторов нет.

– Я не большинство. – Он говорил спокойно, без обиды. – Я полковник арктической логистики. Я двенадцать лет занимался снабжением станций в условиях, которые теперь выглядят курортом на фоне того, что нас ждёт. Я умею считать ресурсы. Я умею смотреть в будущее без иллюзий. – Небольшая пауза. – Мне кажется, мы могли бы друг другу пригодиться.

Вера смотрела на него.

Она думала об оборудовании, которого не хватало. О трёх единицах ПСПИ, разработанных все той же компанией АО «Заслон», которые она хотела установить в коридорах лаборатории – не ради комиссии, а потому что начинала понимать что-то о ритмах, о частотах, о том, как искусственный световой импульс может взаимодействовать с биологическим. Это требовало денег и административного ресурса, которых у неё не было.

– Мне нужны три единицы ПСПИ, – сказала она.

Домов не удивился. Он чуть наклонил голову.

– Это специализированное оборудование для навигации.

– Я знаю, что это такое.

– Для чего они вам нужны в медицинской лаборатории?

– Это я объясню позже. Когда будет что объяснять.

Долгая пауза. Домов смотрел на неё.

– Хорошо, – сказал он наконец. – Три единицы ПСПИ. В обмен – место в комиссии и регулярные отчёты.

– Отчёты – раз в квартал. Без права вмешательства в методологию.

– Раз в квартал – это мало.

– Это то, что я предлагаю.

Ещё пауза.

– Договорились, – сказал Домов.

Вера кивнула. Взяла кофе. Внутри что-то тихо сжалось – ощущение, которое она знала: уступка. Маленькая, необходимая, но уступка. Она не любила уступать.

Но ПСПИ ей были нужны.

Почему ПСПИ (приводные импульсные и кодовые импульсные приборы)?

Это требует объяснения – того, которое Вера не давала никому, потому что сама ещё не была уверена.

В 2035-м, работая над биолюминесцентными органеллами – теми самыми, которые должны были давать свет без внешнего источника, – она случайно натолкнулась на исследование о циркадных ритмах у глубоководных существ. Ангелер, гребневики, некоторые виды кальмаров – организмы, которые живут в абсолютной темноте и при этом сохраняют чёткий биологический ритм. Не солнечный – внутренний. Они синхронизируются не со светом извне, а с лёгкими колебаниями давления, с биолюминесцентными вспышками соседей, с электромагнитными пульсациями среды.

Ритм важнее источника.

Это было её открытие – не публикуемое, не формализованное, просто понятое. Если модифицированный человек будет светиться, его биологический ритм будет привязан к этому свечению. Если создать внешний ритм, который совпадает с ритмом вспышек – ПСПИ давали именно такой ритм – можно помочь организму синхронизироваться. Стабилизироваться. Не гореть изнутри неконтролируемо, а пульсировать в такт.

Это была гипотеза. Сырая, непроверенная.

Но она чувствовала: это правильно.

ПСПИ установили в феврале 2037-го —в трех коридорах, ведущих к изоляторам. Ким смотрел на монтаж с выражением человека, который не понимает, зачем это нужно, но доверяет тому, кто понимает.

– Они мигают, – сказал он.

– Да.

– С определённой частотой.

– Да.

– И эта частота совпадает с…

– С той, что мы хотим получить у биолюминесцентных органелл в эпителиальных клетках, – сказала Вера. – Да.