Светлана Малеёнок – Многоликий Янус (страница 111)

Я же часто думала об Оливере, переживая за него и тоскуя. Мысленно я с ним беседовала, высказывая то, что не решалась сказать раньше и, в глубине души, боялась, что и не придется теперь сказать. И тогда, получится, что все это зря. И мое переселенство и все мои мытарства. Но потом, наблюдая за тихой счастливой жизнью Ядвиги и Гарнии, понимала, что все не напрасно! Если ты в своей жизни, хоть кого-то можешь сделать счастливым, значит, уже прожил жизнь не зря!

Единственное, что не давало мне окончательно разувериться в благополучном исходе, это периодически присылаемые Винсентом Райли с голубиной почтой, письма.

Насколько мне стало известно, в своем имении он и сам последнее время, бывал довольно редко, практически переселившись в столицу, чтобы быть поближе к сыну. Тюрьма располагалась в одном из шести бастионов, украшающих Петропавловскую крепость, а именно, — в Трубецком. Она так и называлась «Тюрьма Трубецкого бастиона», это было главное место содержания политических заключенных в царской России.

Поначалу, Оливера бросили в Каторжный острог, где содержался всякий сброд, приговоренный к пожизненным каторжным работам, но, благодаря стараниям отца, его перевели в тюрьму Трубецкого бастиона. Ну, если говорить о сравнении, то в ней, условия содержания, были значительно мягче, но осуществить побег, казалось практически невозможно.

Винсент Райли, как мог, взятками и передачами, пытался смягчить условия содержания в ней сына. Но как-то, умудрившийся добиться свидания с ним, узнал, что практически все передачи, забирают себе жадные тюремщики, оставляя заключенным жалкие крохи, а, то и вовсе ничего.

Поэтому, свекор «снял их с довольствия», тратясь лишь раз в десять дней на организацию свидания, и лично подкармливая в это время, сына. На первом из них, Оливер узнал, что я вернулась и, улучив возможность, он черкнул мне краткое письмецо, которое я также получила через свекра с голубиной почтой.

В том письме, муж написал, что не знает, что его ждет и как скоро удастся ему покинуть ненавистные каменные стены тюрьмы, и что он, просит меня считать себя свободной женщиной и устраивать свою судьбу, как мне будет угодно.

Поначалу, я разозлилась, но успокоившись, постаралась поставить себя на его место. Только тогда, я в который раз убедилась в благородстве своего мужа. Немного подумав, я передала ему через отца, лишь краткую записку, в которой дословно, написала следующее:

— Не надейся, что тебе удастся от меня так легко избавиться! Твоя Аврора.

Ответ от мужа, его отец мне тогда привез лично. Он сказал, что прочитав записку, Оливер первый раз за время заточения, светло улыбнулся. Потом, раз за разом он читал мою «угрозу», и по его щекам текли слезы счастья. Уже перед тем, как свидание закончилось, Оливер поцеловал мою записку, и, свернув в малюсенький квадратик, спрятал в кожаную туфлю.

Свекор говорит, что, несмотря на мягкую обувь, ноги сына медленно заживают, стертые о башмаки-коты на толстой деревянной подошве, выдаваемые в каторжной тюрьме.

Понимая, что отцу Оливера в настоящее время некогда заниматься своей усадьбой, я решила, периодически наведываться и туда, контролируя окончание ремонтных работ, благо, что в седле я уже держалась довольно сносно.

Одевшись наутро как можно теплее, я вывела из конюшни свою каурую кобылку, которую прозвала Лисой и, вскочив в седло, потрусила по прибитой ночным морозцем дороге, принимать в свое управление, усадьбу князей Саян.

Глава 86. Какой Ад страшнее

Оливер Райли

С таким трудом добытый клок сухой соломы, довольно быстро промок и сквозь прорехи в одежде, холодил тело. Я сел, обняв себя обеими руками за плечи, ненадолго стало чуть теплее, но вскоре, противные мурашки, табунами бегали вверх и вниз по моей спине, заставляя выбивать зубами чечетку.

Тут я вздрогнул, и проснулся на своей жесткой кровати, в одиночной камере политзаключенных. Да, теперь мне снились сны про тюрьму для каторжников, в которой я провел почти месяц и выжил.

Вообще, еще удивительно, что за месяц нахождения в постоянной сырости и холоде, да еще при скудном питании, я даже не простудился. Тогда, оставалось лишь молиться, чтобы суметь продержаться еще немного! Я был уверен, что отец сделает все возможное и вызволит меня из тюрьмы.

Оглядывая сейчас мое печальное пристанище, трудно вообразить, что где-то бывает еще страшнее, чем здесь. Но попади я сюда сразу, боюсь, чувствовал бы себя куда как хуже, не будь недавнего и еще такого свежего в моей памяти, сравнения.

Но мой нелегкий путь, начался из «Каторжного острога», тюрьмы для неимущего мелкого сброда, в основном, для воров и убийц.

И там, мне, изнеженному дворянским воспитанием, пусть не шикарным, но вполне уютным жилищем и мягкой постелью, пришлось очень тяжело. Местное отребье как личное оскорбление приняло тот факт, что вместе с ними в одной камере, будет томиться аристократ.

«Чистоплюй» и «Белый воротничок», — это были самые приличные оскорбления, отпускаемые в мой адрес местным контингентом.

В огромном, похожем по площади на зал для приемов императорского дворца, мрачном помещении, одновременно проживало более трех сотен человек. Постоянная сырость, бегающая под ногами в грязной соломе, хвостатая братия, затхлый воздух, да отсутствие возможности уединиться даже для отправления естественных надобностей, это малый и очень мягкий перечень творившегося в стенах тюрьмы, ужаса.

Люди спали на полу вповалку, по ним, ни сколько не боясь, спокойно бегали крысы, выискивая случайно оброненные крошки скудной тюремной баланды.

Мне, поначалу, пришлось туго, так как меня здесь встретили особенно «ласково», и, если бы не пройденная мною ранее, хорошая школа фехтования, то вполне возможно, моему отцу не пришлось бы заботиться о моем освобождении. Оружием мне служило все, что только попадалось под руку, от камней, периодически отваливающихся от старой кладки стен, до алюминиевой миски.

А еще, меня согревали мысли о моей жене. Единственное, о чем я на самом деле сожалел, что потерял ее именно в тот момент, когда, как мне показалось, Аврора начала меняться. Она становилась мягче, человечнее и, мне казалось, что в ее взгляде на меня, начала проскальзывать симпатия, что, против ранее ненавидящего взгляда, было ой как не мало!

Здесь же, антисанитария, сырость и плохое питание, косили людей ежедневно. Каждое утро начиналось с переклички, хотя, это только так называлось. На самом деле, все вставали на ноги и оглядывались. Если рядом был лежачий, все, кто оказывался ближе всего к нему, поднимали руки, привлекая внимание охраны.

Бравые молодцы в синей форме, проходя сквозь толпу, расступавшуюся перед ними, словно волны Красного моря перед Моисеем, оттаскивали не поднявшихся на ноги людей, к выходу. Тех, кто был еще жив, оставляли там же, умирать, мертвых хоронили в общей могиле за городом. И это поручалось делать другим же заключенным, самых крепких из которых, выбирал старший по смене конвоир. Затем, избранные, грузили умерших на подводу, и, выехав за пределы города, просто закапывали на пустыре, в заранее приготовленную общую могилу. После этого, заключенные выкапывали рядом новую, для тех, кто приедет завтра утром. Как бы то ни было это ужасно, но попав раз на это мероприятие, я старался, чтобы меня выбирали снова и снова, так как это была единственная возможность развеяться и подышать свежим воздухом, вырвавшись из душного, зловонного каземата.

Как-то раз, после того, как ежеутренняя сортировка была произведена, и мертвых вынесли, я уже собрался вернуться на свое более-менее чистое местечко, пока его кто-то не занял, как меня окликнул хриплый голос.

— Князь!

Я резко обернулся, обшаривая глазами находящихся поблизости от меня, людей. Да, перво-наперво, я искал не окликнувшего меня, а пытался определить, не услышал ли кто, как меня назвали моим титулом. Местные сидельцы лишь догадывались по моему внешнему виду, что я им не ровня, но о моем титуле они не знали, а иначе, меня бы уже давно убили во сне.

Убедившись, что произнесенное хриплым шепотом короткое слово оказалось услышанным только мной, я медленно присел на корточки и вгляделся в знакомые черты заросшего спутанной бородой, лицо.

— Дорофей? – невольно вырвалось у меня. Именно он не так давно, спас Аврору от свалившихся с крыши усадьбы, досок и именно ему я от всей души врезал, когда увидел, что он хватает мою жену своими грязными руками.

— Я! – сквозь гримасу боли, ощерился мужчина обломками передних зубов. – Вот ведь как судьба распорядилась, ваше сиятельство! Даже вы в «Каторжном остроге» оказались. За что вы тут, не спрашиваю, мне все равно. – Черные глаза Дорофея зло блеснули в полумраке. – У меня мало времени, мне нужно успеть облегчить душу. Это я украл Аврору! – прошептал умирающий, буравя меня злым взглядом.

Моя голова резко закружилась и, если бы я не сидел, то, наверное, мог бы и упасть, настолько неожиданно прозвучало то признание.

— Но, зачем? Зачем ты так со мной? Мой отец всегда был добр к твоей семье, да и я тебя не обижал. Ну, не считая последнего раза, ведь ты посмел трогать руками мою жену! – я невольно сжал кулаки.

Дорофей зло сощурился.

— Добр? А кто вас просил об этой доброте!? Мои родители хотели уехать в столицу в поисках лучшей доли. Хотели купить лавчонку, да и торговать там выпечкой моей матери. А я, я мог бы пойти на обучение, к какому мастеру, а позже занять его место! Вот только кому были интересны наши планы? – мужчина с трудом приподнялся, со злостью выплевывая из себя слова. – Мои родители так и померли черными крестьянами, а я остался «Дорофей пойди, принеси, да пошел вон»! И все из-за «доброты» твоего папаши, который отговаривал моего отца продавать дом и уезжать в неизвестность, — после такой длинной тирады, из дворового мужика, словно воздух выкачали, и он, обессилев, тяжело дыша, откинулся на солому.