Светлана Лубенец – Сердце из нежного льда (страница 25)

У машины Петра Николаевича поджидал какой-то ледащий мужичонка, в тоненькой, не по погоде, грязной куртешке и женской вязаной шапке.

– А ну пошел отсюда! – Башлачев шуганул жалкого бомжару и оглядел машину. Не попортил ли он его «Ауди»? Бродят тут всякие! Куда только органы правопорядка смотрят?!!

– Я… собственно, вас дожидаюсь, – простуженно просипел бомжара.

– Меня?!! – возмутился Башлачев.

– Вы ведь от Аллы Константиновны Белозеровой возвращаетесь, не так ли?

– Я?!! – Башлачев со скоростью хорошего компьютера соображал, кем мужик может быть подослан: Викой? Директором института? Кравченко? Или еще кем? Директору наверняка на его свиданки плевать, Кравченко, скорее всего, полез бы драться. Значит, Викой! Выследила, зараза! Жирная неумная бабища! Но если не даст ему видеться с Мишкой, он ее покалечит! Хватит на нее смотреть! Возомнила себя черт-те чем! Да у него такие бабы есть, ей и не снилось!

– Вы, конечно. Я вас с Аллой Константиновной видел. Вы пару часов назад вот на этой самой машине приехали. Аллочка еще бледная такая была. Видать, укачало.

– Ну!!! – угрожающе взревел Башлачев, нависнув над жалким мужичонкой всем своим крупным и только что получившим хорошую подзарядку телом. – И чего тебе надо?!!

– М-мне… ничего… Собственно, я думал, что вас заинтересует… – Бомжара зашелся в долгом приступе кашля, а потом вынул из внутреннего кармана куртки фотографию и протянул Башлачеву.

Петр Николаевич аж присвистнул. Опять эти фотографии! Черт знает что такое! Просто дождем сыплются! Да… Не везет Алке! Видать, здорово мужикам насолила! Что-то она там говорила про свое темное прошлое? Видать, здорово оно темное!

– Откуда это у тебя? – спросил он бомжару очень строгим начальственным тоном. – Где, я спрашиваю, украл?!!

– Обижаете, – шмыгнул носом мужичонка. – Я не крал, а своими собственными руками, между прочим, и снимал.

Башлачев выкатил на него удивленные бледно-голубые глаза и вдруг сообразил, что у бомжа мягкий южно-русский выговор, не питерский.

– А ты, случаем, не из Киева? – спросил Петр Николаевич. – Не от Николая Щербаня?

Мужичонка так испугался, что стало ясно – он и есть тот самый Николай Щербань, занесенный судьбой в город на Неве. Киевлянин явно собирался дать деру, но Башлачев припечатал его железной рукой к своей «Ауди».

– А ну гони быстро все фотографии! – проревел он в лицо гражданину свободного государства.

– Заплатите сначала! – взвизгнул мужичонка и опять закашлялся.

Петр Николаевич брезгливо отстранился и насмешливо сказал:

– Я сейчас из тебя все бесплатно вытрясу. Да в тебя плюнь – переломишься.

– Ничего не вытрясете, кроме той, что у вас в руках, – отдышавшись, ответил бомжара. – Я не идиот. Остальные у меня в другом месте.

Башлачев подумал немного и спросил:

– А пленка?

– И пленка там же.

– Ну и сколько ты за все хочешь?

– Пятьсот баксов! – одним духом выпалил мужичонка.

Петр Николаевич расхохотался:

– А ты, мужик, ничего не перепутал? Это ж не Мона Лиза! Это ж всего-навсего Алла Белозерова в голом виде!

– Как хотите! – гордо ответил Николай Щербань, будто в случае отказа Башлачева намеревался выставить свои произведения на международный аукцион.

Петр Николаевич задумался, не спуская на всякий случай глаз с обтерханного Щербаня. Пожалуй, стоит заплатить… Только сначала надо получить с него все подчистую. Раз он здесь дежурит, то может вполне предложить свои снимки и Игорьку Кравченко. Тот, разумеется, купит, чтобы гордо уничтожить компрометирующие материалы на даму своего сердца. И все… Прощайте белозеровские объятия! А как хочется повторения! Ой как хочется! До трепета в определенном месте! Да за новые фотографии Алка неделю будет его ублажать! А уж за пленку!!! По большому телу Башлачева мгновенно разлилась сладкая истома.

– Ладно, – сказал он Щербаню, – заплачу, только сразу за все оставшиеся у тебя снимки вместе с пленкой. И не в баксах, а в родных российских рублях.

– Сколько дадите? – с жаром выкрикнул Николай, и Башлачев понял, что тот давно как следует не ел. Он собирался предложить Щербаню пятьсот рублей, но, глядя на его разгоревшиеся больные глаза, сказал:

– Двести.

– Мало, – проскрежетал фотограф и облизнул сухие губы. – С пленкой – мало.

В конце концов они сошлись на четырехстах пятидесяти.

Щербань очень не хотел открывать очередному Алкиному хахалю свое убежище, но голод немилосердным образом скручивал желудок, да и аспирина надо было купить. Николай прямо чувствовал, как температура тела неумолимо ползет вверх. Наверняка уже градусов тридцать восемь, а то и все тридцать девять. Так и сдохнуть недолго. Кому тогда будут нужны эти фотографии? Пришлось прямо на глазах могучего владельца «Ауди» идти к подъезду дома напротив. Четыреста пятьдесят рублей – это, конечно, ерундовые деньги, если других доходов нет, но Щербань уже отчаялся пристроить фотографии. Он пытался предложить их еще одному Алкиному кавалеру, красивому такому молодому мужику с чеканным профилем, так тот ему чуть шею не сломал. Еле ноги унес. К самой Алке он боялся соваться с фотками. Все равно ж пожалуется своим буйным любовникам. Спасибо, что хоть этот согласился. Дрянной мужик. По роже видно. Отлупит Алку, как пить дать! Может, прямо этими фотографиями – да по красивому лицу! Но ему, Щербаню, до этого нет никакого дела. У него своих забот полон рот. Ноги бы не протянуть в этом гнилом Питере! Как тут только люди живут? Болото и есть болото, какими дворцами его не обставляй!

На полученные деньги первым делом Щербань купил себе аспирину и еще каких-то лекарств по совету тощей длинной аптекарши, которая при разговоре с ним брезгливо поджимала морковные губки. Еще купил батон, двести граммов самой дешевой колбасы и квасу в пол-литровой бутылке. Его вонючие мужики с утра ушли на дело, и он в спокойной обстановке выпил лекарства, смолотил колбасу с батоном, завернулся в грязные тряпки и заснул глубоким, тягучим и странным сном. Ему виделись оранжевые всполохи, сквозь которые он, Николай Щербань, брел неизвестно куда. А из той затягивающей неизвестности нет-нет да и выплывала танцующая Алка, такая же голая, как на его снимках, только с нынешним гордым лицом. Она с самым серьезным видом выделывала непристойные кренделя и время от времени грозила ему пальчиком с кровавым ноготком. Щербань хотел выбраться из оранжевых всполохов, потому что Алка надоела ему до смерти, но ничего не получалось. Он все брел и брел прямо в пасть черной бездны, а Алка все грозила и грозила ему тонким пальчиком.

Петр Николаевич Башлачев снисходительно смотрел на докладывающего на техническом совете Кравченко и с трудом сдерживал торжествующую улыбку. Они с Игорьком спят с одной и той же бабой. Разница только в том, что Игорек об этом не знает, а он, Петр Башлачев, сам все это и организовал. Это-то как раз более всего бодрит и возбуждает. Белозерова все фотографии уже отработала. Осталась пленка, на которую он положил ей две недели. Одна уже прошла. Хотелось бы, конечно, месячишко, но Петр Николаевич чувствовал, что Алка уже на пределе. А кто знает, на что эта сумасшедшая баба способна, когда совсем сойдет с катушек! Лучше ее не злить. Вика тоже что-то чувствует, но доказательств у нее нет. Да, признаться, плевать ему на Вику. Других баб, что ли, нет? Конечно, не хотелось бы расставаться с Мишкой, но в конце концов, кто ему мешает настрогать других… Квартира на нем, дача в Репино – тоже. Да пошла она, эта Вика! После свиданий с Белозеровой он стал чувствовать себя увереннее, как-то даже значительнее, что ли… А может, признаться Алке в любви? Сказать, что фотографиями прижимал ее только потому, что не видел другого способа с ней сблизиться, что давно и безумно любит ее. Рассказать про Щербаня, как он, Петр Башлачев, вырвал у гнусного фотографа ее снимки и так здорово накостылял ему по шее, что тот уже никогда больше к ней не сунется?! И пленка в этом деле – самое прямое тому подтверждение! А иначе откуда бы ей взяться у него? А еще для доказательства его преданности можно купить ей какое-нибудь обалденное колье или там… браслетик… или колечко с бриллиантиком, цветов… Не таких, как в прошлый раз. Не в привокзальном ларьке покупать, а в фирменном магазине. Конфет тоже – фабрики Крупской. Коньяка можно купить подороже. Она вроде не пьет, но иногда-то можно, ради торжественности обстановки! И еще туалетной воды какой-нибудь фирменной, французской! И чтоб не маленький флакончик, а такой, чтоб надолго хватило. Чтобы поливалась духами и его все время вспоминала. Его щедрость и бескорыстие. А что? Чем черт не шутит? Да с такой женой не стыдно показаться и в дипломатических кругах, а не то что на новогоднем вечере коллектива их института! И ребенок может получиться не хуже Мишки. Да хоть бы и девочка – тоже ничего!

Башлачев осторожно повернул голову и отыскал глазами тонкий профиль Белозеровой. До чего же красива, чертовка! Голова в шапке черных блестящих волос, как в шлеме. Ни единой прядки не выбивается, ни одной вольной волосинки! А шея! Какая у нее шея! Наверно, именно такие и называют лебедиными! А как вкусно пахнет ее кожа! Да-а-а… с туалетной водой можно и промахнуться… У нее какие-то свои ароматы… Может, и не французские…