Светлана Лубенец – Рубиновая верность (страница 31)

Я снова поселилась в «Изумрудном городе». Мои платья и драгоценности дождались меня в целости и сохранности, но это обстоятельство почему-то не обрадовало. Да и ходить на светские тусовки я почти перестала. Исключение делала только для тех случаев, когда присутствие женщины было обязательным пунктом протокола какого-нибудь приема. Подводить Назаренко я не хотела. То, что я не всегда была с ним, распаляло Илью до такого состояния, что в минуты близости он чуть ли не слезы лил от умиления. Жесткий, беспринципный мужик, который утверждал, что ему запросто подходит любая другая женщина, если вдруг меня нет рядом, не желал больше никого. Я чувствовала это. И еще я поняла, что он опоздал со всплеском своих чувств. К сожалению. Я искренне огорчалась, что не могу ответить ему тем же. Окончательный разрыв был неминуем. Если бы только я могла тогда знать, что все случится именно так, как случилось, то ни за что не вернулась бы к нему. Возможно, что он еще смог бы утешиться.

Мы встретились с Ленечкой в переполненном вагоне метро. Мы встретились глазами одновременно и уже не могли отвести их друг от друга. Мы проехали остановки, на которых собирались выходить. Приблизившись друг к другу на конечной станции «Купчино», мы вынуждены были освободить от своего присутствия вагон, потому что именно это требование гремело из динамика. Диктор несколько раз (будто специально для нас) повторил, что поезд дальше не пойдет.

И все между нами завертелось сначала. У Ленечки на тот момент была какая-то пассия, но он очень быстро от нее отделался. Я же была несвободна. Мы с Назаренко так и не расписались, но отсутствие штампа в паспорте ничего не меняло. Я являлась его женщиной. Так он считал. Именно так мы договорились в ответ на мои условия, которые он принял. Конечно, некоторая степень свободы у меня имелась, так как, согласно договору, я могла в любое время ездить домой и даже там ночевать, но постоянно быть с Ленечкой я не могла.

Сначала мы старались не наглеть. Встречались в две недели раз. Но запретный плод сладок. Чем больше «нельзя», тем сильнее хочется. И мы расслабились. Я как-то выпустила из вида звериное чутье Назаренко и ничем не ограниченные возможности очень богатого и влиятельного человека.

Илья появился в дверях моей спальни почти в такой же момент, какой довелось лицезреть бедной Наташе. И почему нам всем без конца приходилось видеть то, что тщательно скрывается от посторонних глаз? Неужели на роду было написано? Сказать, что я испугалась, значит не сказать ничего. Я помертвела, но в тот момент не отметила, до чего все символично. Ситуация до боли повторяла ту, драматическую. И даже фамилия Наташи была Ильина. Ильина и Илья… Назаренко и Наташа… Когда я вспоминаю об этом сейчас, честное слово, шевелятся волосы…

Поймав мой сумасшедший взгляд, Назаренко прошел в комнату и молча уселся в кресло напротив нас.

– Ну что… будем стреляться… или как? – нарушил молчание Ленечка, пытаясь натужной иронией разрядить обстановку.

Илья, не удостоив его даже взглядом, обратился ко мне подчеркнуто спокойно:

– Это не входило в условия договора.

– Мы не обсуждали, чем я буду заниматься в своей собственной квартире, – ответила я, стараясь не дрогнуть голосом.

– Нам обоим было ясно, что ЭТИМ – не будешь. Я ЭТОГО не мог бы позволить.

– Ты что же, считаешь, что в жизни все совершается только по твоему позволению?!

– Та жизнь, которую я строю вокруг себя, должна быть такая, какой я хочу ее видеть.

К чести Ленечки надо сказать, что в течение всего непродолжительного разговора с Назаренко он предлагал ему оставить меня в покое и разбираться исключительно с ним по-мужски, но нам с Ильей не нужно было вмешательство третьих лиц. В конце концов, Зацепин вынужден был просто вылезти из постели, по-быстрому натянуть джинсы и застыть возле меня в напряженной позе, скрестив руки на груди. Всем своим видом он демонстрировал готовность к разрешению конфликта самым экстремальным способом из тех, что предложит противоположная сторона, но противоположная сторона по-прежнему делала вид, что мы в комнате только вдвоем.

– А ты никогда не задумывался, Назаренко, что я была с тобой вовсе не по твоему велению и хотению, а исключительно по собственному желанию? – раздраженно спросила я. – И была только до тех пор, пока хотела этого сама! Теперь обстоятельства изменились…

– Пока существует наш договор, никакие обстоятельства меняться не могут. – Илья был все так же убийственно спокоен и вежлив.

– Хорошо, что мы не записали его на бумаге и не заверили у нотариуса!

Назаренко презрительно улыбнулся:

– Мне всегда было плевать на гербовые бумажки с синими печатями. Нет ничего важнее договоренности со мной.

Я решила сменить тактику и очень проникновенно сказала:

– Илья, ты не можешь не понимать, что любовь не определяется договоренностью! Она или есть или… ее нет…

– Правильно ли я догадался, что ты меня не любишь?

Больше всего мне хотелось промолчать, провалиться сквозь землю и затаиться в ее мрачных черных глубинах. Хоть бы и навсегда. Возможности такой у меня не было, и я потерянным голосом сказала:

– Правильно…

– Повтори, – попросил он.

– Что?

– Скажи, что не любишь. Именно этими словами, чтобы я не мог как-то по-другому истолковать все, что сейчас происходит.

– Ну… мне кажется, все и так понятно…

– Рита!! – рявкнул он. – Говори!!! Ну!! Пока я…

Назаренко не закончил предложения, но видно было, что он на пределе: на виске билась жилка, а кончик носа побелел. Я сжала обе руки в кулаки, чтобы не дергались пальцы, и очень тихо произнесла:

– Я не люблю тебя, Илья.

Он согласно кивнул головой и констатировал:

– Ну… хотя бы… честно… Любишь его? – Назаренко указал подбородком на Ленечку, который в изнеможении от этой душераздирающей сцены уронил руки вдоль тела, уже больше не защищаясь от непрошеного гостя.

Мне оставалось только ответить:

– Да…

Илья шумно выдохнул и задал новый вопрос, то ли кривясь, то ли жалко улыбаясь:

– И считаешь, что все будет не так, как хочу я, а как вы распланировали тут… без меня?

– Мы ничего не планировали…

– Но сейчас уверены, что меня победите?

– Мы…

– Не нашлись еще такие, которые смогли бы, Ритка! – перебил меня Назаренко, и в его голосе зазвучал такой металл, что у меня от страха забились жилки не только на виске, но и под подбородком, и даже в паху. – Ты же знаешь, я с нуля начал свое дело, а теперь я есть то… что есть, потому что всегда побеждал. Я ошибался, да… бывало… Но никогда не проигрывал! У меня всегда все получалось! И вам меня не переиграть!

– Ты что же, собираешься заставить меня любить тебя силой?!

– Нет! Ха-ха! – Илья деревянно хохотнул. – Я помню… этот твой хмырь… говорил в тот раз, когда тебя бросал, что насильно мил не будешь. Он прав… Заставить тебя любить я, конечно, не могу, но в моих силах сделать так, чтобы ты никогда не была счастлива!

– Угрожаете, милейший?! – опять подал голос Зацепин.

– Нет… Я просто предупреждаю вас, что выйдет все равно по-моему. Так, как я только что решил…

– И что же ты решил? – с большой опаской спросила я.

– Скоро узнаете, – без всякой угрозы ответил Назаренко и как-то очень торопливо ушел, будто сбежал.

– Ну… и чего ждать? – спросил меня Ленечка.

Я помотала головой, не в силах говорить.

– Даже не можешь предположить, на что он способен?

Я вспомнила черепно-мозговую травму кондитера Филиппова, закончившуюся летальным исходом, а также жену Измайлова и ответила:

– На все…

– Но не убьет же?!

– Не убьет… но только потому, что уже убил бы, если бы это задумал. Он сделает что-нибудь похуже…

– Что может быть хуже?!

– Не знаю… Он, как и Сычев, не станет терпеть, что мы портим ему жизнь. Только Сашенька – жалкий слизняк по сравнению с Назаренко.

– Знаешь, мне вполне хватило и того, что устроил твой Сашенька!

– Так брось меня опять, брось!!! – разрыдалась я, упав лицом в подушку. – Ты меня все время бросаешь!!

Целый месяц мы с Ленечкой провели в нечеловеческом напряжении, ожидая нападения со всех сторон и подвоха абсолютно ото всех, кто отваживался к нам обратиться по какому-нибудь вопросу. Я отскакивала от покупателей как от зачумленных, а на грубость Зацепина (который не умел грубить в принципе) пожаловались главврачу две медсестры и одна пациентка с язвой двенадцатиперстной кишки.

К концу второго месяца мы с Ленечкой волей-неволей начали успокаиваться, надеясь на то, что Илья раздумал нам мстить. Когда я уже начала опять улыбаться, в ежедневной программе питерских новостей под названием «День за днем» мы с Ленечкой вдруг увидели портрет крупнейшего бизнесмена Северной столицы Назаренко И.А. в черной траурной рамке. У меня из рук выпала чашка, и исходящий горячим паром кофе залил колени. Колени ничего не почувствовали, потому что страшная боль ожгла мне внутренности. В груди, возле самого сердца забился огненный ком, почти такой же, какой своими ласками умел вызывать у меня Илья. И он, этот ком, выйдя из-под контроля, поднимался вверх и выжигал мне гортань. Язык, казалось, распух и не мог шевельнуться. Несколько лет у меня не было ближе человека, чем Назаренко, и его неожиданная смерть повергла в настоящий ужас. Я не хотела больше с ним жить и даже боялась его, но смерти ему не желала. Более того, мне немедленно захотелось вернуться к Илье. Захотелось, чтобы он обнял меня, прижал к себе и сказал: «Все это лишь происки кретинов-журналистов, девочка моя. Я не могу умереть, потому что смерть – это проигрыш, а я никогда не проигрываю! Ты же знаешь!»