Светлана Лубенец – Рубиновая верность (страница 12)
– Да!!! Это последнее мое слово! – с презрением бросила ему я.
Я все-таки надеялась, что уж после этого моего вопля Ленечка падет передо мной на колени прямо на грязный пол, но он не пал. Он спокойно, не торопясь, вышел на улицу из подъезда. Несколько минут я раздумывала: может, самой броситься вслед за ним и умолять больше не покидать меня? Хотя… с какой это стати? Этот Цыпа будет передо мной выпендриваться, а я унижайся? Он ведь ничего такого ужасного не увидел. Подумаешь, сидела на подоконнике с Кашиным! Мало ли что мы обсуждали! Может, я как раз объясняла ему, что люблю другого, и вежливо предлагала отвалить! И потом… не свет же клином сошелся на Зацепине! У меня еще сто штук будет таких Зацепиных! Кашин, кстати, ничуть не хуже! Может, даже лучше! Вот сейчас поднимусь на свой этаж и еще раз удостоверюсь в этом!
Конечно, на душе у меня скребли даже не кошки, а самые настоящие тигры, но я старалась не зацикливаться на этом. Ну, изменила Ленечке, и что?! Не я первая, не я последняя! Не жена же я ему, в самом деле! И еще я старалась не думать, кого же я все-таки люблю, да и люблю ли вообще. Зачем мне лишняя головная боль?! Поднимаясь в лифте на свой этаж, я собиралась утешиться в объятиях Кашина, раз уж Ленечка отказал мне в своих. В конце концов, какая разница, кто обнимает! Лишь бы делал это хорошо!
Володя с потерянным лицом так и сидел на подоконнике. Он с такой радостью выкрикнул: «Рита!!» – когда меня увидел, что легкая боль, которая против моей воли все-таки пыталась угнездиться где-то под сердцем, отпустила.
– Ты… ты не с ним? – осторожно спросил он, будто боясь спугнуть свою радость.
– Да… – махнула рукой я. – Ну его… Какой-то он…
Больше я ничего не смогла из себя выдавить, поскольку мне отчего-то очень захотелось заплакать. Кашин этого не увидел, потому что уже сжимал меня в объятиях, задушевно шепча:
– Люблю тебя… так люблю… Одну тебя… Еще с тех пор… со школы… Выходи за меня замуж…
– Мне еще нет восемнадцати, – ответила я.
– Это ничего… Скоро уже… Я подожду!
Отстранившись от него, я рассмеялась:
– Какой ты, Володька, муж?! Ты же студент, а я вообще никто!! Жить-то на что будем?
– Ерунда! Переведусь на вечернее отделение или заочное! Меня папашин брат давно зовет к себе в бригаду. Ремонты делать. Хлебное дело! Я прошлым летом между поступлением в институт и поездкой на картошку вкалывал! На мотоцикл себе заработал!
– Ну и где ж твой мотоцикл? Чего пешком ходишь?
– Да пару месяцев назад влетел, понимаешь, в парапет! Уже почти отремонтировал! Скоро покатаю!
Кашинский мотоцикл окончательно примирил меня с судьбой. На Ленечке свет клином не сошелся. Да и вообще! Первую любовь на то и называют первой, что после нее обычно случается вторая, потом третья и… так далее…
В университет я благополучно провалилась, поскольку почти совсем не готовилась. Мы с Володей гоняли на его мотоцикле по окрестностям Ленинграда. Останавливались в каких-то богом забытых местечках, на берегах безымянных речушек, где и предавались самой безумной любви. Купались нагишом, в таком же виде кружили по лесным полянам на мотоцикле, отдавались друг другу среди душистых трав и ягод. То лето, когда большинство моих одноклассников потели над учебниками, чтобы поступить в институты, было для меня самым беспечным, легкомысленным и чувственным. Я возвращалась домой зацелованной до смерти, с затуманившимся взором и мгновенно засыпала над любым учебником, который пытались все-таки мне подсунуть отчаявшиеся родители. Ленечка в ту пору ко мне не приходил даже во сне. Мне казалось, что я вычеркнула его из своей памяти.
Осенью я пошла работать к отцу на завод. Он пристроил меня перебирать бумажки и чертежи в архиве механосборочного цеха. Работа была пыльной, но совершенно необременительной. Очень скоро весть об очаровательном новом архивариусе облетела весь цех, и старые, рассыпающиеся от времени чертежи понадобились вдруг всем: от насквозь промаслившихся станочников до начальников техбюро. Но всех затмил старший мастер одного из цеховых участков – Миргородский Ярослав Андреевич, который упорно метил на место одного из заместителей начальника цеха. Затмил настолько, что Володе Кашину с его мотоциклом дана была полная отставка. Он, конечно, парень ничего, страстный, но что это за фамилия – Кашин?! Жене тоже придется стать Кашиной! Чего уж тут хорошего?! То ли дело – Миргородская! Звучит! Я даже пыталась научиться расписываться, будто уже получила эту звучную фамилию. А что? Ярослав, конечно, ничего мне еще не предлагал, но видно же, что влюбился не на шутку. Он три раза подряд брал у меня один и тот же чертеж, даже не замечая этого.
Миргородскому, в отличие от двух моих юных любовников, было целых двадцать восемь лет. Ко времени знакомства со мной он уже успел и жениться, и развестись. Может быть, он и не стал бы торопиться с новой женитьбой, поскольку первая не удалась, но я поставила себе цель – выйти за него замуж и намеревалась добиться этого любой ценой. Помимо солидных лет и красивой фамилии, Ярослав имел приятную внешность, высокий рост, новенькую «Волгу» и однокомнатную квартиру в центре города. Мне же не терпелось съехать от родителей, чтобы они перестали наконец мной руководить, как сопливой малолеткой, и донимать меня бессмысленными вопросами: «Куда пошла?», «С кем?» и «Когда вернешься?». Можно подумать, что кто-нибудь честно отвечает на подобные вопросы!
Я долго размышляла, в каком образе лучше всего завлекать в свои сети Миргородского. То ли предстать невинным несмышленышем, которого ему было бы приятно обучать азам (ха-ха!) интимных отношений, то ли, наоборот, искушенной женщиной, с которой не нужно чересчур растягивать цветочно-конфетный период, а можно в самом скором времени переходить к делу. Сама я склонялась ко второму варианту, поскольку ничего растягивать мне не хотелось. Мне хотелось сразу всего и как можно быстрее.
В деле соблазнения старшего мастера мне помогло расположение архива. Он находился в пристройке, над кухней цеховой столовой. Видимо, от постоянно горячих кухонных котлов, воздух в архиве прогревался почти до тридцати градусов даже зимой. Я ходила между полок с чертежами и пыльными папками с документами в синем рабочем халатике, надетом практически на голое тело. Стоит ли говорить, что удобный халатик однажды «нечаянно» расстегнулся на груди во время прихода Ярослава Андреевича Миргородского. Я сразу увидела, как у него заходили на скулах желваки, но еще некоторое время делала вид, что не замечаю небрежности в моем туалете, а потом с «ужасом» во взоре запахнулась.
– Ну что вы, Риточка… – сразу севшим голосом сказал Ярослав. – Это же… ничего такого… Разве есть что-нибудь прекраснее женского тела…
В тот раз Миргородский ушел от меня вообще без чертежа и до того долго не приходил, что я подумала: отпугнула его, дурища, навсегда. Я уже раздумывала над тем, под каким соусом заявиться к нему на участок лично, когда он все-таки пришел с пунцовыми щеками и подрагивающими руками. От неожиданности я судорожно стянула на груди халатик и сама покраснела лицом, и шеей, и даже, как мне казалось, всем телом.
– Ну что вы, Риточка… – опять пробормотал он. – Я так и знал, что вы теперь будете меня бояться, хотя я же… ничего… никому… да и вообще…
– Я… это… я не боюсь… – прошептала я, потому что сама жутко разволновалась. Момент-то был решающим. Как бы чего ненароком не испортить?!
– И правильно… Не надо меня бояться, потому что я… Словом, вы мне очень нравитесь… Риточка…
Рослый, крупный Миргородский выглядел абсолютно беспомощным и несчастным, а я никак не могла решить: броситься ему на грудь или продолжать разыгрывать оскорбленную мужским взором невинность. В конце концов, почему-то расплакалась. Наверно, потому, что Ярослав Андреевич мне тоже нравился и очень не хотелось его упускать.
Миргородский, разумеется, бросился меня утешать, а от утешений до поцелуев – один шаг, а там и до расстегивающегося халатика – рукой подать. То есть в тот раз, конечно, ничего не расстегивалось, потому как было не к месту. А потом уж не только расстегивалось. Потом халатик и вовсе сбрасывался, а на дверях архива вывешивалась табличка: «Ушла на двадцать минут».
В общем, я вышла замуж за Миргородского, как и было намечено. Накануне бракосочетания я расписала будущему мужу Володю Кашина, будто бы лишившего меня девственности, как жестокого насильника и без пяти минут убийцу. Ярослав собирался его найти, чтобы сполна расквитаться, но я очень красиво говорила, что любовь мужа будет мне наградой за позор и унижение, а больше ничего и не надобно счастливой женщине. После этих слов я очень жарко целовала будущего супруга, и его желание драться с насильником как-то само собой постепенно угасло.
На нашей свадьбе три дня гулял весь цех. Родители были очень мной довольны. В институт не поступила, зато какого мужа себе отхватила: без пяти минут начальника цеха! Не каждой так повезет, чтобы у мужика даже ребенок от предыдущей женитьбы нигде не завалялся.
Собственного ребенка я заводить не торопилась, хотя Ярик очень хотел. Мне же только-только исполнилось восемнадцать лет, расстилавшаяся впереди жизнь обещала одно наслаждение, и менять то, что имею, на сомнительное удовольствие от стирки грязных пеленок я не желала. Муж соглашался с тем, что я и сама еще совершеннейший ребенок, и готов был ждать до тех пор, пока я не созрею для материнства. Он и не догадывался, что зреть я вовсе не собиралась. На зарплату одного из руководителей крупнейшего цеха завода мы очень хорошо жили, и я забыла даже думать, что когда-то собиралась поступать в институт. Зачем красивой молодой женщине горбатиться в аудиториях над конспектами, если у нее и без этих конспектов все в жизни есть.