Светлана Лаврова – Больница для динозавров. Мезозойские истории (страница 101)
И после боя мне бы тоже хотелось выбраться отсюда живым. Я попросил бастарда:
– Пожалуй, на время штурма кавалерии бы лучше остаться в тылу, у леса. На случай визита наших старых друзей, – я указал ладонью в сторону поля. Подумал и уточнил: – Кавалерии и еще сотне Барна.
Бастард шевельнул усами:
– Наемникам?..
– Полагаю, они куда охотнее ударят врагу в спину, чем полезут ловить стрелы грудью.
– Это уж точно, – улыбнулся бастард так, словно чувствовал свое превосходство над всем живым.
Безглазая старуха в балахоне издали походила на серый валун. Она была очарована замком не меньше чем я. Стояла, повернувшись к нам спиной, как голодная собака на цепи, что чует кость. И ждала.
Мы оба ждали.
Когда ко мне прибежал запыхавшийся герольд, я ожидал новых проблем: опять что-то пропало, кто-то умер, загорелся лес, сдохла кобыла. Оказалось, что меня всего лишь позвал Эйв Теннет. Должно быть, большая честь. Если бы речь шла не о фанатике и безумце, который не приложил никаких усилий ни к чему, кроме установки бестолкового алтаря.
Но его слово было законом. И потому я безропотно поднялся на небольшой холм, с которого едва проглядывали бурые стены замка. Рыцарь стоял, сложив руки за спиной. Услышав мои шаги, он даже не кивнул. Его слуги и охрана разошлись.
Так мы и встали, подглядывая за замком сквозь редкие кроны леса.
– Мои глаза видят свет, – рыцарь снова начал нести околесицу.
Как по мне, все зрячие видели свет в том или ином виде. Но я молчал и выжидал, пока Эйву надоест тратить мое время. И может, мы перейдем к делу. Если рыцарь вообще помнит, что у нас на холмах есть важные дела.
– За каждым человеком, каждой живой тварью мерцает светлый лик Матери. – Казалось, в тени шлема его глаза тлели синевой, как старые угли. – За сыном острова следует тень.
Как по мне, тень следовала за каждым предметом, в особенности если его куда-то несли. Возможно, я плохо прятал свое сомнение: Эйв не отставал.
– Дитя острова не верит в наших богов?
Я не знал, сколько ему лет, чтобы звать меня ребенком. Но не смел возражать.
– Я принял вашу веру и присягнул Восходам, господин, – осторожно ответил я.
Эйв Теннет, кажется, любил только говорить, но не слушать. С тем же успехом я мог бы молчать целый день, изредка кивая. Результат был бы схож.
– Слова. Хороши на слух, да не все имеют вес. Слова даны нам, чтобы не повторить ошибок прошлого, сын острова!
А некоторым они даны, чтобы пустословить с важным видом.
– Нижние боги принесли в этот мир тени, – снова начал он. – Много густых, черных, низших теней. О, горестные времена! Слышал ли сын острова о добродетельном Яквике, первом герольде?
Я присмотрелся к лагерю позади рыцаря и отстраненно кивнул.
– Великая Мать скорбела день и ночь, взывая к свету, сплетая его. Лишь двойное солнце убрало тени по обе стороны от живых, – говорил Эйв и смотрел в небо, задрав голову, как задирает ее петух, перед тем как спеть. – Но убрало не все.
Он резко опустил голову и шагнул вперед – сталь блеснула на рыцарской перчатке. Я отшатнулся от его руки. В раскрытой ладони не было клинка.
– Хм. – Рыцарь опустил руку и уставился то ли на меня, то ли на то, что стояло за моей спиной. Затем обошел кругом, оставляя глубокие следы на влажной земле. – Хм.
Безумцы во главе, упрямые ослы за стеной и самоуверенные болваны Долов. Этому нет конца.
– Есть что-то, чем я могу вам помочь, господин Теннет? – терпеливо спросил я, когда Эйв снова встал передо мной. Встал дальше, чем стоял до того, будто это я прятал лицо при людях.
Фанатик долго молчал. Если бы я не знал его, решил бы, что рыцарь думает. Что на самом деле происходило под стальным шлемом, не могла предположить и сама Мать двойного солнца, как бы рыцарь ни клялся ей в верности. Эйв буравил меня взглядом и приподнял забрало. Под тем и правда расплылась розовая кожа с ужасными шрамами. Возможно, не все лица стоит показывать людям.
– Тихие углы для большого зла… Я слышал, что сын острова одолел три десятка врагов в Ставнице, – сказал Эйв Теннет. Я не успел ничего возразить. Забрало снова спрятало обожженную кожу. – Я хочу, чтобы он повел первый отряд при штурме.
Я задержал вдох. Похоже, неприязнь была взаимной. Первый отряд встретит арбалетные болты, кипящее дерьмо, тяжелые камни и самых бойких защитников. Ни один наемник не сунется в такое пекло. Я был еще более бесправной тварью, чем любой из ребят Барна.
Слово ставленника – закон. Даже если он обрекает тебя на верную смерть. Я прочистил горло и склонил голову:
– Как пожелаете.
А вот мое слово законом не является. Пусть небо разверзнется и рухнет на чертову Воснию, ноги моей там не будет. Не для того я столько преодолел, чтобы…
– Так желает само двойное солнце, – прогремел Эйв Теннет, – и потому я пойду с сыном острова в первых рядах!
Ручища в стальной перчатке хлопнула по моему плечу. Я не заметил, как Эйв приблизился. Глаза фанатика блестели:
– До чего славный бой нас ждет!
XXIII. Для чего еще нужен меч?
Кому вообще может нравиться ранний подъем? Воистину, люди – удивительные создания. Вставать с первыми лучами солнца после паршивой ночи в лесу, под навесом, и все ради чего? Чтобы идти под обстрел.
Утро – время, когда я частенько жалел, что не остался на острове. Минутная слабость, блажь. Настоящая роскошь. В такие часы обязательно нужно утешение, светлая надежда, оправдание всем мукам, какая-то цель.
Восния научила меня радоваться малому. Например, сегодня доспех не натирал спину. Это уже было хорошей новостью, особенно при учете того, что его так и не подлатали после стрел.
Конечно, рядом всегда находились люди, которым повезло куда больше. Например, стяжатели, фанатики, сынки из богатых семей с наделами…
Эйв Теннет в бою толком и не побывал, даже когда враги сами нагрянули к нам в лагерь. Его кираса блестела и в полумраке леса. Рядом крутился слуга, подтягивая ремни, проверяя каждое пятнышко на стали, словно любой изъян порочил честь самой милосердной Матери. Надо ли уточнять, что Эйв еще и молился? Гулкое бормотание доносилось из-под забрала, и от этого становилось тошно.
Конечно, еще хуже было то, что мы собирались на холм. И вместо молитвы и блестящей кирасы Эйва я бы предпочел парочку новых мантелетов, а лучше и вовсе тащиться в хвосте. Два раза отправляться под арбалетный залп – это ли не самоубийство?
Саманья знал единственно верный ответ на такие приказы. А я отдал слишком многое, чтобы просто сбежать.
– Готовьсь! Дали! – крикнул Гроцер.
Последний булыжник отправился в восточную стену, расширил брешь. Требушет жалобно скрипнул, а Гроцер завопил от радости и принялся обниматься с плотниками. Я на всякий случай отшагнул подальше.
– Ну, пора. – Стефан приложил подзорную трубу к левому глазу, и его левая половина лица снова дернулась, не то от радости, не то от злобы. – Выдвигаемся, сир?
– Солнце на нашей стороне, – сказал Эйв, вытянув ладонь к небу, будто просил у облаков подаяния. – День предвещает славную победу…
С южной части лагеря послышался крик. Конечно, люди так кричат не перед смертью, а от большого изумления – за годы в Воснии я уже узнал разницу. Но и ничего хорошего громкие крики поутру предвещать не могут. С таким трудом собранные шеренги пехотинцев снова распались: начался разброд. С площадки и не увидишь, что произошло под кронами в лесу.
– Проверьте, – холодно распорядился сержант. – Чего там опять…
«Опять. Это волшебное слово! А есть еще и другое, получше. Никогда. Мы никогда не возьмем этот гребаный замок».
Пришлось спуститься с площадки и снова отвернуться от всхолмья.
«Бряц-бряц», – гремели кольчуги и доспехи, пока солдаты лениво шагали по лесу.
У молодого дуба рассадили пленных – те спали на земле, прижимаясь друг к другу, как дети к матерям. Я прошел мимо; толпа зевак, опередивших меня, собралась еще дальше, почти в самом центре лагеря.
«Значит, беда случилась у пленников?» – я обвел глазами наш урожай Долов. Показалось, что их стало еще меньше. Побег, попытка освобождения?
Из самого сердца толпы доносились беседы и споры:
– Так и должно быть?
– Вчера было не так…
– А ну, разойдись! – рявкнул Урфус, догнав нас.
Я протиснулся следом и увидел проблему. Сдержал усмешку. Из всех пленников особые почести заслужил Хайвик из-за давней вражды с Урфусом. Его держали на воде и постоянно добавляли темные круги на лице. Лицом дело не заканчивалось: на связанных руках застыла кровавая корка. Там, где обычно блестят ногти. А бурые пятна на лодыжках и у локтей – явно следы от раскаленного прута. Но это все, в общем-то, уже и не могло вызвать сострадания. Мучения Хайвика закончились. Кто-то перерезал ему глотку.
– Мертв, – ткнул пальцем солдат, которого поставили охранять пленника. Видимо, именно он и закричал, обнаружив мертвеца.
«Мертв». Вот уж чему я и не думал удивляться! Это должно было случиться еще пару дней назад. Урфус не походил на человека, который явит милосердие и отпустит врага после хорошей трепки.
Но Урфус стоял рядом и раздувал ноздри. Глядел исподлобья, как пес, у которого отняли телячью кость.
– Кто у нас такой смелый? – спросил он столь резко, что даже мне стало не по себе.