Светлана Кузнецова – Кощег (страница 4)

Многое калика поведал. В том числе и о том, что не могло быть у царя сыновей. Ведь царица у него была особенной. До замужества носилась она по небу серой лебедью, щукой в реках плавала, могла с птицами и любым лесным зверем говорить.

Чем дольше рассказывал калика, тем сильнее мрачнел царь. Это поначалу, когда еще молод да глуп был, любил он похваляться, как встретил на берегу реки девицу, краше которой не могло быть на свете белом. Только умалчивал он, что одежу у купающейся в реке девицы стащил и тем вынудил за себя выйти. А уж об уговоре, мол, уйдет краса ненаглядная, когда седьмую дочь царю подарит, давно уж забыл и сам. Оказалась Злата той самой седьмой дочерью.

Калика дальше душу рвал отцу-батюшке, сказывал, как тот на каком-то пиру похвалялся будто никого не страшится, не указ ему сам Кощей Бессмертный.

— Было, было такое, — отвечал Горон.

— А неужто неведомо тебе, кто сосед твой? — спрашивал калика.

Горон понурился, зажмурился, но вдруг поднял голову, в глазах неожиданная надежда воспылала.

— Так разве же то Кощей? — сказал он. — Его так кличут лишь оттого, что в замке своем живет вроде как хозяин, а на самом деле будто пленник: ни к кому не ездит, пиров не устраивает, охотой и той не развлекается, поскольку замок находится на острове посреди озера зачарованного, а озеро — в самой чаще леса.

— Все так, — отвечал калика и смотрел на царя черными очами из-под седых бровей. Пристально, испытующе, жутко. Только Горон не столько в собеседника вглядывался, сколько в собственные думы. — Может и далеко вашему Кощею до хозяина Нави, а царство его непростое да волшебное и силушки ему не занимать. Может, и не бессмертный он, а ни одному мужу не одолеть его ни в честном бою, ни подлостью. Не следовало тебе, Горон, привлекать к себе его внимания.

Царь вздрогнул и, вероятно, впервые посмотрел на собеседника. А как посмотрел, так и вздрогнул. На миг почудилось ему, вовсе не калика то перехожий с гуслями да в обносках. Седина в волосах калики отливала благородным булатом, плечи уж больно широкими показались, богатырям впору, да и стать — истинно царская. Но только на миг. Затем калика отвел взгляд, принялся перебирать струны, и наваждение пропало. Для Горона, но никак не для присутствующей при разговоре бесплотной тенью Златы.

— Знай же, царь Горон! Как исполнится осьмнадцать самой младшей твоей дочери, прилетит за ней аль кем-то из сестриц ее Кощей и унесет в свой замок, — сказал калика, ударил по струнам пронзительно и пропал, словно его и не было.

А как исчез, как царь, держась за сердце и не в состоянии вымолвить ни слова с трудом отдышался, так легкой тенью скользнула в горницу Ягафья, принесла кувшин кваса, в чарку Горона плеснула, да и сказывала:

— Ты, царь-батюшка, не кручинься и не плачь.

— Как же мне не кручиниться, не лить слез? — молвил царь. — Я уж самого дорогого и светлого лишился, а теперь знаю, что лишусь и в будущем.

— Сам же слышал посланника, — гнула свое Ягафья. — Слова его — золото.

— Да что ты такое говоришь, старая⁈ — вышел из себя Горон. — Не окажись он колдуном распроклятым, приказал бы я в темницу его посадить на хлеб и на воду!

— Не на того гневаться нужно, кто о зле предупредил да указал, как избежать самого горького, — наставительно произнесла Ягафья.

— Ну?

— Сыновей у тебя нет, — знахарка явно заторопилась, пока царь вновь не впал в ярость.

— И не будет уже. Ни на одну не посмотрю боле.

— Это уж твое дело, — не стала спорить да убеждать в обратном Ягафья, — ты подумай над словами, что вестник обронил: «ни одному мужу не одолеть Кощея ни в честном бою, ни подлостью».

— Получается…

— А то и получается, — она развела руками. — Ты не смотри, не смотри злыднем-то, а смекай. Семь дочерей у тебя и осьмнадцать лет впереди. За Марфу беспокоиться ни к чему. Она в следующем годе уж будет женой князя Всеволода. Лукерья тоже в девках не засидится. А вот остальные…

— Клич по землям брошу! — воскликнул Горон. — Как не оскудеет земля русская богатырями, так и богатырки на ней имеются.

Ягафья только руками всплеснула.

— За твоей дочерью явится окаянный, здесь другие девки не помогут, — и принялась загибать пальцы, подсчитывая. — Василисе четыре годика уж, учить ее поздновато, хоть и можно. О старших и не говорю. А вот последнюю, Златушку…

— Почему Златушку? — удивился царь.

— А ты глаз ее не видал, что ли?

Горон промолчал. Он младшую дочь и не видел толком, да и, сказать по правде, видеть не хотел. Хоть и понимал, что не из-за младенчика жены лишился, а разочарование больно сильное испытывал. И от того, что снова дочь народилась, а не сын — особливо.

— Истое золото, нечеловечьи глаза-то, — заверила Ягафья. — Оно важно, когда Навь в человеческом ребенке сильна. Это значит, не одному лишь миру людскому дите принадлежит. Все прочие дочери твои — люди как люди и иной судьбы для себя не желают. А вот иные, навьи дети, наоборот, жить как все не хотят.

— Да что ты меня уговариваешь? — снова начал гневаться Горон. — Дело говори.

— Ты Златушку не обижай, царь-батюшка, мамкам-нянькам не давай портить, а как на ножки встанет крепенько, отдай ее сначала мне в лесную избушку, а потом… да хоть воеводе своему в обучение. Пусть он спуску не дает, всей науке своей ратной учит. А там… и иная сторона подтянется. Чаща-то рядом, царство Подсолнечное и того ближе: оно всегда за порогом, за околицей, за речкой и лесом. Выучится Злата, вырастет и сумеет дать отпор Кощею-проклятому будь он повелителем Нави аль просто колдуном могучим.

— Навь против Нави выступит? — усомнился Горон.

— Так и люди на людей войной идут, — улыбнулась Ягафья наполовину беззубым ртом. — Здесь нет ничего особенного. Тем, кто за границей чащи заповедной сидит, не всем по нраву неспособность ее покинуть.

— То есть?..

Царю в детстве рассказывали сказки всякие. Многие из них он помнил до сих пор. О том, как хозяйничала нечисть близ дорог, а то и в села иной раз заходила. Поговаривали, бродили злыдни повсюду после старой войны. Навь с Явью ратилась, а там, где битвы, все перемешивается. И люди в царство Подсолнечное, словно на двор к себе ходили. И нечисть с людьми жила через печку. Домовые вот так и остались при людях, банники с овинными — тоже. Даже кикиморы нет-нет, а приходили, жили с домовыми как жены с мужьями и людям не пакостили. Лешим с водяными и болотниками тоже в Яви жилось вольготно. Русалки — так и вовсе люди измененные. А бывало выходили из топей такие чуда-юда, что обрусевшая нечисть спасалась бегством и помощи у богатырей просила. Так и сгинули бы в конце концов и явяне, и навяне, перемешались промеж собой, да Правь вмешалась. Калики говорили, выступили Родовичи на стороне людей, да только Горон в том сомневался. Скорее, никого старшие боги не поддерживали, а младшие тем паче: растащили по углам, всыпали всем, до кого руки дотянулись, да велели не озорничать сверх меры. Вот и весь сказ.

Навские ходоки долго потом еще озорничали, да и люди — никак не меньше. У первых богатств всяких, каменьев самоцветных да злата-серебра целые горы имелись. Кто ж такое стерпит и не пойдет добывать? А перестали, когда вырос белокаменный замок на острове посреди озера зачарованного. Кощей нечисть к порядку призвал, строго-настрого запретил границу переступать. Однако ж и людям наказал не являться в его владения, а если уж кто явится, пусть пеняет на себя.

— Выходит, не просто так нечисть всякая к замку тянется? — Горон и не заметил, как сказал вслух.

— Правду смекаешь, царь-батюшка, — согласилась Ягафья. — Нечисть границу перейти не смеет. Кощей как сам себя в замке запер, так и границы свои держит на тридцати трех замках. Но только ты не думай, царь-батюшка, будто он людской род от нави хранит. Вовсе нет! Он армию собирает, к повиновению приучает. Наступит час, снова развяжет войну и, боюсь, никому покоя уже не будет! И никогда. Живых рабов погонит через реку Смородину да по Калинову мосту.

— А Правь как же?

— Они тогда едва со злодеем совладали. Сейчас же… — Ягафья покачала головой. — Сдюжат ли? Они ведь не молодеют, царь-батюшка. Да и Явь нынче уж не та стоит. Не Святогор нынче Родину защищает. Богатырем раньше всякого второго прозвать можно было, а нынче? Нынче ратники только за пиршественным столом бахвалятся да соревнуются, кто скорее бочку зелена-вина опустошит. Скажешь, не так сказываю?

— Да так. Так, старая. Только ты о другом поведай: кому-то из ваших не надо прихода кощеева? — задумчиво проговорил Горон.

— Конечно, царь-батюшка. Я вот в избушке своей посередь леса живу — горя не знаю. Лесовики, домовые, водяные с русалками свои владения и свой покон имеют. Ни к чему нам война, не хотим ее, тьфу на нее трижды и на зачинщика распроклятого! — Ягафья сплюнула сначала через правое, а затем через левое плечо. — Не сомлевайся даже, будут у Златушки лучшие наставники, обучат как победить и чисть, и нечисть.

Злата тогда проснулась в лесной избушке у бабушки Ягафьи. Ох и ругалась та. Говорила, что, если бы леший весточку ей не прислал, Злата так и осталась бы лежать на поляне, ни в век не пробудилась бы. Конечно, Злата принялась спорить: проснулась бы, еще как! Осень наступила бы, травы завяли…

— Упырицей! — припечатала Ягафья. А потом присмотрелась, губами пошептала, головой покачала. Бросила: — Знаешь, значит? Может, и к добру, а не к худу.