Светлана Климова – Ловушка горше смерти (страница 43)

— Марк живет один. Он прекрасный человек…

— Я в этом не сомневаюсь, — поспешно сказала Манечка, — я, видите ли, испекла торт, огромный бисквит… с орехами…

— Отлично, — повторил Дмитрий Константинович, — отведаем. Хочется, знаете, наконец перекусить. Я пойду позову их.

— Не надо, что вы! — вскричала Манечка. — Может быть, Лина… Как она себя… там вела?

— Хорошо. У вас великолепная дочь, Мария Владимировна. Все произошло быстро, но, как водится, достойно, затем все выпили по бокалу шампанского, и я привез их к вам, по просьбе Марка. Ну вот, наконец-то! Мы тут с твоей мамой, Лина, умираем с голоду.

— У Марка оторвались две пуговицы на рубашке, и пока он их пришивал, я съела апельсин и немного подремала.

— Она уснула, — сказал Марк, придвигая свой стул к праздничному столу.

— Эта церемония и впрямь для людей с крепкими нервами. Ну что, приступим?

Манечка к тому времени, когда решили пить чай с ее бисквитом, настолько устала от непроходящего напряжения, что почти не замечала окружающего. Очнулась она лишь после того, как с помощью Марка убрала вымытую посуду в сервант и заглянула в комнату Лины. Та возилась с замками своего небольшого чемодана из черной свиной кожи, с которым обычно уезжала на работу.

— Мам, — сказала Лина. — Я буду позванивать и заезжать к тебе изредка переночевать, чтобы тебе не было скучно.

— А мне не будет скучно, — сказала Манечка, понимая, что говорит не правду.

Когда около шести они все уехали, Манечка сняла свое старомодное, с отложным воротником из пожелтевшего кружева платье и надела теплый байковый халат. Дом был пуст, комната Лины заперта на ключ, который лежал у Манечки в ящике кухонного стола, а сама кухня казалась чересчур просторной для нее одной.

Она водрузила на нос очки для чтения и взяла в руки первую попавшуюся газету, датированную двенадцатым февраля, пятницей. Сегодня было воскресенье.

Прочесть Манечка так ничего и не смогла от слез, которые то и дело застилали глаза под очками. Тогда она взяла телефонную трубку и набрала номер своей давней приятельницы, жившей по соседству, чтобы пригласить ее попить чайку с вареньем и оставшимся почти не тронутым, уже начавшим подсыхать бисквитом.

Зима тянулась для Лины бесконечно. Марк обычно отсутствовал, возвращаясь домой поздно, изредка уезжая — на пару дней или больше. Тогда она ночевала у Манечки, которая в эти появления расцветала. Ни с кем из прошлой жизни Лина видеться не желала. Войдя в дом Марка в качестве жены, она твердо сказала себе: «Через полгода я буду свободна». Что будет дальше, об этом Лина не задумывалась; с полученными от Марка деньгами можно было бы изменить то убогое существование, которое она ненавидела и к которому твердо решила не возвращаться никогда. О цене всего этого Лина теперь даже не помышляла и никаких чувств по поводу своего материнства не испытывала.

Даже то, что ее идеально скроенное, тренированное тело меняет свою форму, не волновало Лину, и она катастрофически полнела. На глупые вопросы Манечки, сопровождавшиеся осторожным кивком в сторону живота дочери: «Как он там? Еще не задвигался?» — Лина отвечала, пожимая плечами:

— Откуда я знаю! По-моему, ему лучше всех — тепло по крайней мере.

— Линуся, а как ты себя чувствуешь?

— Нормально.

— А что ты испытываешь? Когда я была беременна тобой…

— Мама, прекрати, — прерывала ее Лина, — оставь меня в покое. Хватит нести эту сентиментальную чушь.

Как она все-таки черства, думала Манечка, глядя на замкнутое лицо дочери. Однако именно замечания Манечки о том, что нельзя так быстро набирать вес, это вредит и матери, и ребенку, подействовали на Лину — она стала более тщательно следить за собой.

Это привело Лину к тому, что, задумав изменить диету, она вплотную занялась кухней и в новом своем увлечении преуспела. Марк оставлял ей деньги на еду, а сам обычно обедал вне дома. Но теперь он все чаще с удовольствием отведывал ее стряпню, изготовленную по старым кулинарным книгам. Завтракали они, как правило, вместе, а ужинал Марк в одиночестве, потому что Лина или отговаривалась тем, что уже поздновато, или же просто, не дождавшись его, уходила спать…

В тот памятный воскресный вечер адвокат привез их домой и, простившись, уехал, а они вошли в квартиру Марка, уже готовую для жизни вдвоем. Она стала неузнаваемой. Из спальни бесследно исчез восемнадцатый век, а вместо него появился арабский гарнитур — две современные кровати и невысокая тумбочка между ними, на которой стояла грибообразная, с колпаком из голубого стекла, настольная лампа. Слева помещался широкий трехстворчатый шкаф. Одно отделение занимали вещи Марка, а в двух других расположилось содержимое чемоданчика Лины, оставив пространство шкафа более чем на три четверти незанятым. Справа, на пустом столике у зеркала, стояли орхидеи и редкие тогда, безумно дорогие, ставшие спустя пару лет очень модными духи «Анаис». На слова Марка «Это тебе…» Лина пробормотала: «Зачем же? Спасибо…»

Он оставил в спальне всего одну большую цветную гравюру, виртуозно исполненную старым французским мастером с картины Буше «Поклонение Венере», а остальные перенес в первую комнату.

Там Марк не тронул ничего, лишь переставил мебель. В результате гостиная стала свободнее, светлее, вдобавок же вместила еще и вынесенные из спальни книги. И здесь также были цветы.

Лина ушла в спальню — распаковать чемодан и переодеться. Когда они возвратилась и села в кресло, за столик, на котором стояла наполовину пустая чашка кофе, Марк, приподняв рюмку с коньяком, произнес:

— Твое здоровье! Новобрачная кивнула.

— Лина, — сказал он, отставляя рюмку, — мне бы хотелось обсудить с тобой некоторые детали нашего совместного существования. — И, помолчав, продолжил:

— Пока не родится ребенок, я хотел бы, чтобы ты чувствовала себя хозяйкой в этом доме. Я, к сожалению, не смогу заниматься провизией и прочими хозяйственными проблемами. Обычно я ем вне дома. Но изредка, в прошлом, мне доставляло удовольствие потоптаться у плиты. Думаю, что мои привычки не изменятся. Но ты не должна себе ни в чем отказывать, лишь ставь меня в известность, нужны ли тебе деньги. Это первое. Второе. Я хотел бы купить тебе кое-какую одежду…

— Мне ничего не нужно, — сказала Лина.

— Нет, — покачал головой Марк. — Тебе понадобится одежда, рассчитанная на твое нынешнее положение. Вдобавок, хоть и редко, тебе обязательно придется бывать со мной там, где без жены мое появление покажется странным. Для этого ты должна соответственно выглядеть. Те наряды, которые у тебя есть…

— Участие в твоей светской жизни не входило в условия.

— Лина, ты не права, — мягко отверг Марк. — Не буду тебе сейчас ничего объяснять, но это касается моего бизнеса.

— Марк, я не умею притворяться, — сказала Лина, не совсем понимая, о чем, собственно, идет речь, — наш фиктивный союз меня устраивал прежде всего тем, что мне больше не нужно бывать там, где мне все осточертело. Что не будет этих приемов, ресторанов, вечеринок в узком кругу…

— Ты не вполне меня поняла, — перебил ее Марк, — немного позднее, когда ты физически не сможешь быть рядом со мной, когда тебе будет мешать живот, дурное настроение, страхи, слезы…

— Откуда ты знаешь?

— Я шучу. Но если серьезно: месяца три еще постарайся выглядеть как бы моей настоящей супругой. Лина промолчала.

— Где-то в середине недели сходим в хороший салон, приведешь в порядок лицо, руки… Я заметил: у тебя начала немного шелушиться кожа. И врач — мы побываем у врача. Я не предлагаю ничего такого, что могло бы как-то ущемить тебя.

— Делай как знаешь, — произнесла Лина. — Только медового месяца не получится.

— Да, — улыбнулся Марк, — в условия, как ты выразилась, это не входило.

Но смотреть-то на тебя можно?

— Смотри, куда я денусь…

— А поцеловать иногда тоже можно?

— Слушай, Марк, — вспыхнула Лина, — у меня складывается впечатление, что ты просто забавляешься мной. От скуки. В этой твоей забаве я участия принимать не намерена. Я буду делать так, как ты скажешь, чтобы помочь тебе в чем-то. Такова моя добрая воля. Однако я не хочу, чтобы между нами возник даже намек на двусмысленные отношения, которые, как правило, оборачиваются пошлой любовной игрой. Ты понял?

— Вполне, — произнес Марк.

— Поэтому я скажу тебе прямо: спать вместе мы больше не будем. Не улыбайся, пожалуйста, ты страшно самоуверен… Тебя это огорчает?

— Разумеется.

— Марк! Погоди, дай мне договорить, не нужно целовать руку… Пора прекратить этот спектакль. Стыдно вспомнить, как ты вел себя у Манечки, демонстрирую любовь и преданность… Ты, наверное, и Митю уговорил через каждые пять минут вопить «горько!».

— А разве тебе в самом деле было неприятно?

— Мне все равно, что там тебе показалось, — сказала Лина, глядя, как он, гибко вытянувшись, встал и начал кружить по комнате.

Затем присел перед ней на корточки, и руки его коснулись ее колен. Она вздрогнула, как от ожога, и, понимая, что необходимо все-таки завершить этот никчемный разговор, произнесла:

— Понимаешь, я не могу утверждать, что ты мне физически так уж неприятен. Это было бы не правдой. Мне вообще сейчас не хочется близости с мужчиной. Меня бы устроило такое положение вещей, когда бы ты относился ко мне… Не как к женщине. Это трудно?

— В чем проблема, Лина? — сказал Марк, поглаживая ее руку. — Вот уж меньше всего на твоем месте я терзался бы этими милыми глупостями… Поживем — увидим. Главное, чтобы ты была спокойна и ребенок там, внутри тебя, чувствовал себя лучше всех. Иди спать, я сейчас уеду, а завтра тебе позвоню.