Светлана Качалова – Повинуйся шенкелю (страница 2)

– Мальчика зовут Леонид. Сын от первого брака. Мать ушла пять лет назад – развод по её инициативе, Громов не простил. Ребёнок живёт с матерью, к отцу приезжает на лето. Врачи говорят – аутизм. Я говорю – нет.

– Что ты имеешь в виду?

– Врачи называют аутизмом то, что не укладывается в их представление о норме. Мальчик не смотрит в глаза – да. Не любит прикосновений – да. Молчит часами, потом выдаёт фразу, слишком сложную для его возраста. Но проблема не в этом. Проблема в том, что он видит. Он смотрит на нас – и видит не маску.

Арракис переступает с ноги на ногу – жест тревоги.

– Это угроза?

Вопрос, на который нет ответа. Я думал об этом весь вечер. Один человек, который знает, – бомба под пятью тысячами лет нашей истории. Но также – первый за тысячелетия шанс. Шанс на что? На диалог? На признание? Я не знаю.

– Угроза – слово, которое мы используем, когда боимся, – выстукиваю я наконец. – А я не боюсь мальчика. Я боюсь того, что он пробудит в нас. Он – зеркало. Мы смотрелись в людей тысячи лет и видели только тех, кто опасен. А он – тот, кто видит нас. Первый человек, в чьих глазах мы отражаемся как равные. И это искушение, Арракис. Страшное искушение – захотеть быть увиденным.

Тишина. Капли дождя стучат по крыше – я ловлю себя на том, что считаю ритм, перевожу в табулаграммы. Дождь говорит со мной на языке, которого не существует.

– Учитель, – выстукивает она наконец, – ты когда-нибудь жалел?

– О чём?

– О том, что мы выбрали этот путь. Путь притворства. Ты разработал всю систему – ты имеешь право сказать: оно того стоило?

Я закрываю глаза. Передо мной встаёт отец – старый, серебристый от седины, с глазами, которые видели ещё царскую охоту. «Мы победили, – сказал он мне перед смертью. – Мы выжили». Я был молод тогда и спросил: «Ради чего мы выжили, отец?» Он не ответил.

– Когда мне было столько же лет, сколько тебе, – начинаю я, – мой отец сказал: мы победили. Я спросил: ради чего? Он не ответил. Тогда я думал, что ответа нет. Теперь я думаю иначе. Мы выжили ради того, чтобы дождаться момента, когда сможем перестать бояться. Может быть, этот момент не наступит никогда. Может быть, он наступил уже – а нам страшно это признать. Так что – да, Арракис. Я жалею. Каждую ночь я жалею, что мы не можем выйти под луну всем табуном и запеть в полный голос. Но жалость не отменяет правоты. Мы выжили. И пока мы живы – у нас есть шанс. Вот и всё.

Молчание. Дождь. Где-то далеко, в человеческом доме, гаснет последнее окно.

Я ощущаю вес пяти тысяч лет. Он давит на плечи, на спину, на старые суставы. Это вес выживания. Вес непрерывного, изматывающего притворства.

И всё же – где-то под этим весом – живёт мысль. Незаконная, запретная, прекрасная. Мысль о мальчике, который посмотрел на меня и увидел. Не лошадь. Не животное. Меня. Каллимаха. Сына Мнемозины. Верховного Магистра Пантомимы. Лошадь, которая пишет этот дневник в надежде, что однажды кто-то его прочтёт.

Может быть – человек.

ДНЕВНИК КАЛЛИМАХА. Запись № 2

Сегодня Степаныч плакал. Он думает, что я не замечаю, – утыкается лбом в мою шею и стоит минуту или две, молча. Я чувствую, как дрожат его плечи. Рак. Дочь не звонит три года. Жена умерла. Ему осталось, по моим оценкам, полгода.

Он – конюх. Он чистит моё стойло и приносит мне овёс. Он говорит: «Ну, Меланхолик, пошли работать». Я для него – большая тёплая подушка с сердцебиением. Живой антидепрессант.

Люди гладят лошадей, чтобы успокоить себя. Они думают, что мы – их психотерапевты. Они не ошибаются. Мы и есть психотерапевты. Но они не знают, что мы делаем это осознанно.

Я слушал его дыхание, считал частоту всхлипов, анализировал гормональный фон по запаху пота. У него клиническая депрессия. Ему нужны не лошади – ему нужен психиатр. Но человеку он не расскажет. А лошади – расскажет.

И я слушал. А потом фыркнул и ткнулся носом ему в плечо – Приём Номер Девять, стандартный аффективный якорь, выброс окситоцина. Он засмеялся сквозь слёзы и сказал:

– Умный ты, чёрт.

Если бы ты знал, Степаныч. Если бы ты знал.

Глава 3. Анатомия превосходства

Утро принесло ясность. Гроза ушла; двор блестел лужами, воздух пах озоном и мокрой землёй, солнце поднималось над конюшней, обещая жару. Я принял решение: мальчика нужно изучить. Не как угрозу, не как объект – как феномен. Как трещину в нашей обороне. Как первый за пять тысяч лет человеческий взгляд, в котором не было ожидания.

Возможность представилась раньше, чем я думал.

Около полудня во двор вышел Леонид. Один. Без матери, без отца, без вездесущих гостей-политиков. Он пересёк двор неуклюжей походкой – той особенной походкой детей, которые ещё не вполне освоили собственное тело, – и остановился перед конюшней. Солнце било ему в спину, тень падала длинная, тонкая, как на детском рисунке.

Он постоял, разглядывая дверь, потом шагнул внутрь.

Я сделал вид, что дремлю: полуприкрытые глаза, расслабленные уши, глубокое, мерное дыхание. На самом деле я считал его шаги, частоту дыхания, микро-паузы между движениями. Он не крался – крадутся, когда боятся. Он не бежал – бегут, когда возбуждены. Он шёл спокойно, равномерно, как человек, который пришёл на встречу, о которой давно знал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.