Светлана Гончаренко – Продается дом с кошмарами (страница 22)

— Если вас так обременяет велосипед, то на нём поеду я. И угощу вас потом отличным супчиком.

— С грибами? Ни за что, — испугался Костя. — Послушайте, почему бы вам не обследовать эту дачу в одиночку?

— Как вы не понимаете! Если там есть что-то аномальное, мне понадобится очевидец.

— Возьмите кого-нибудь из местных.

— Да не согласится никто! Чего вы упираетесь? А ещё писатель, за яркими впечатлениями приехали. И какие же у вас впечатления? Сон до обеда и беготня за женщинами? — укоризненно сказал Безносов.

— А если нас там застукают?

— Ерунда! — усмехнулся профессор. — Все в Логу знают, что я занимаюсь научными изысканиями, так что никто не удивится. Да и кому нас застукивать? Вокруг ни души. Слушайте, хватит препираться! Прячьте свой велосипед в кусты — и вперёд.

Костя немного поколебался, но всё-таки пошёл за профессором. Пора бы понять, кто такой Робинзон в сером свитере! Тут явно что-то нечисто. И зачем было Инессе знать, что творится на даче Боголюбовых? Она дорого расплатилась за эти сведения…

Когда Костя вспомнил об Инессе, сладкая тоска залила его всего от пят до макушки. Он содрогнулся.

— Чего это вас корчит? — спросил профессор, уверенной рукой открывая чужую калитку. — Впрочем, немудрено: воздух у нас ядрёный. Не всякий быстро адаптируется. Зато поглядите вокруг, какая благодать!

Благодать в Копытином Логу была налицо. Солнце незло, по-августовски, припекало. Ненормальная утренняя зелень снова стала нежной и золотой, яблоки густо сыпались во всех садах. Этот несмолкающий звук убаюкивал.

Костя и профессор по ломаной и увядшей уже крапиве прошли к заднему крыльцу. Дверь оказалась закрытой. Однако профессор не смутился. Из кармана своего комбинезона он достал какой-то металлический предмет вроде раздавленного чайного ситечка. Вместо ручки у ситечка был длинный кривой крюк.

Фёдор Леопольдович потряс крюком перед Костиным носом.

— Это вариатор, — пояснил он. — Незаменимая штука для определения аномальности явления. Если имеются хоть какие-то искомые признаки, эта вот пластина с отверстиями начинает заметно вибрировать.

Костя приготовился наблюдать вибрацию. Однако профессор сунул крюк в замочную скважину и стал в ней довольно грубо ковыряться, упёршись коленом в дверь.

— Есть! — наконец вскрикнул он.

Дверь подалась. Фёдор Леопольдович ступил в полутьму и стоялую духоту чужой дачи. Костя последовал за ним.

Тишина в доме была мёртвая — даже стук яблочной падалицы не доносился сюда сквозь запертые окна. Пусто было и в знакомом полуподвале. На постели из-под пыльного дамского пальто сиротливо выглядывал засаленный «Максим».

Стол снова был не убран, однако со вчерашнего вечера натюрморт на нём сменился: вместо крем-соды стояла бутылка мутной воды, а вместо банки со ставридой — огрызки коричневого семенного огурца. Похоже, съестные припасы подошли у Робинзона к концу. Да и окурков в блюдечке было всего три.

— Любопытно, любопытно, — бормотал профессор.

Он вышагивал по полуподвалу, далеко вперёд выставив руку с ситечком. Иногда он со значением фыркал. Костя ничего интересного, а тем более аномального вокруг себя не видел. Он даже жалел, что ввязался в эту авантюру.

— Ух ты! — вдруг вскрикнул профессор и упал на колени в самом тёмном углу.

Костя подбежал к нему. Фёдор Леопольдович сквозь ситечко разглядывал что-то, смутно блестевшее у стены.

В следующую минуту профессор радостно взвыл. А вот Костя удивился не так уж сильно — он сразу понял, какую диковину нашёл Безносов. Это была новенькая на вид золотая монета. На ней красовался профиль последнего императора Николая Александровича, сделанный отменно, тонко, с большим сходством — теперь так не умеют.

День тянулся скучно. Костя хотел засесть за роман, но так и не засел. То ли от анальгетиков, проглоченных в Конопееве, то ли от профессорского гриба у него до сих пор свистело в ушах. На месте он никак не мог усидеть, а его мысли скакали во все стороны, как горох из дырявого мешка.

Тогда он решил взять себя в руки и стал смотреть на «Девятый вал». Надо сосчитать спасённых! Репродукция была маленькая, фигурки сбились в кучу, считать оказалось трудно. Пенная воде стекала с плота, как кисель, розовое солнце не сулило ничего хорошего.

«Странное дело, — думал Костя. — Профессор со своим ситечком обшарил весь дом — и что же? Нет империалов (Безносов говорит, что эти монеты называются именно так). А ведь их много было, целая куча! Куда они подевались? Где Робинзон? А главное, где Инесса? Враньё, что она пошла на танцы и с кем-то ночевала на сеновале. А может, есть здесь ещё какая-то Инесса, другая? Моя-то была со мной. Она моя женщина, и я её люблю — сейчас это ясно, как дважды два. Она тоже влюбилась в меня, ещё тогда, вечером, когда несла сумки…»

Образ Инессы, ускользающей во тьму с рюкзаком за спиной, настолько взбудоражил Костю, что он выскочил из дома. В несколько прыжков он пересёк сад. Деревенская улиц была пуста.

Костя пинком открыл калитку и принялся колотить в дверь Каймаковых. «Заколдованное место! Дежавю на каждом шагу, — бормотал он. — В который раз за последние дни я ломлюсь в эту дверь — и всегда облом! Я хочу Инессу, а вылезет сейчас, конечно же, эта чёртова баба с баяном!»

— Инесса! — позвал он страстным и капризным голосом, который удивил его самого. — Инесса!

Поскольку никто не открыл, Костя стал лягать дверь ногой.

— Вы напрасно стараетесь, — раздался нежный птичий голосок.

Костя присмотрелся к кустам у калитки и заметил среди них Иду Васильевну Галактионову. Жена композитора стояла на улице, облокотясь о забор и умильно сложив костлявые лапки. Её причёска была сложна и голубовата, как у маркизы Помпадур, на губах нарисовано сердечко, крепдешин испещрён фиалками.

— Если вы к Клавдии Степановне, то её нет дома. Я только что видела, как она с другими нашими дамами пошла в лес, — сообщила Ида Васильевна.

— А Инесса?

— Инессы вы и подавно не дождётесь: полчаса назад она уехала в город на автобусе. Это я тоже видела.

— А обратный автобус у нас сегодня когда?

— Не думаю, что Инесса так скоро возвратится. Она погрузила в автобус две сумки яблок и ещё ведро картошки. В рюкзаке у неё тоже были яблоки. С таким грузом уезжают надолго. Придётся ждать её до следующих выходных. Или до следующих каникул!

Старушка засмеялась своей невинной шутке, но вдруг осеклась:

— Господи, да на вас лица нет! Вам нехорошо? Может, валокординчику? Вы, наверное, к Клавдии Степановне за валерьяновыми корешками пришли?

— Мне нужны спички, — очень правдоподобно соврал Костя.

И вправду ведь нужны! Как всегда!

— Тогда идёмте к нам, — захлопала в ладоши Ида Васильевна. — Я вам дам спичек, и мы почаёвничаем.

«Почему бы не подкрепиться домашним? — подумал Костя. — Страшно надоела колбаса, которую я ем три раза в день. Скоро, как Робинзон, буду рад перезрелым огурцам».

Галактионовы жили в крошечном домике. Однако сразу было видно, что это не кондовая деревенская изба, а дача. Крыльцо здесь было с тремя колоннами, сделанными из брёвен, веранда застеклена цветными стёклами, с балкона открывался чудный вид на соседние огороды. Правда, пол балкона провис, а балясины покосились, как книжки на полке.

— Туда ходить опасно, — призналась Ида Васильевна. — Балкон в аварийном состоянии: видите, вон там громаднейшая дыра. Однажды сквозь неё Михаил Пахомович уронил партитуру, и её унесла собака Колывановых. Так и не нашли! Лучше пройдём в гостиную. Только не топочите так громко — Михаил Пахомович работает.

Костя не верил, что его скромные шаги в кедах смогут заглушить звуки, которые неслись из открытого окна. Композитор оглушительно играл на рояле песню «Голубой вагон».

— Это новая кантата Миши. Она настояна на традиционных местных напевах, — пояснила Ида Васильевна так тихо, что смысл слов Костя угадал лишь по меняющейся конфигурации бантика её губ. — Его фантазии на темы народных песнопений уникальны. Вы слышите интонации попевок Дудкина?

— Слышу, — признался Костя.

Неужели старый алкаш, что недавно плясал под баян Каймаковой, вместо древних песнопений подсунул композитору хиты Шаинского?

Ида Васильевна осторожно заглянула в раскрытое окно, улыбнулась. Потом она и Костю пригласила полюбоваться. Картина впечатляла. В глубине комнаты за роялем сидел композитор Галактионов, блистая лысиной и насупив могучие брови. Он брал аккорды всеми своими десятью короткими пальцами и напевал в нос:

Дальний путь стелется

И упирается прямо в небосклон…

— Это будет сильная, новаторская вещь, — беззвучно пообещала Ида Васильевна. — Пойдёмте-ка на кухню, поможете мне с чаем.

Стол сервировали в гостиной, где стоял рояль, так как в столовой лёжал на диване композитор (как только явился Костя, он прекратил музицировать).

Михаил Пахомович пообещал жене соснуть, но ему не спалось. Скрипя диваном, он то и дело встревал в разговор, который шёл в соседней комнате. Это оказалось несложно: Галактионов обладал очень громким голосом, а комнатки были крошечные, переборки фанерные. И как только в такую узкую гостиную втиснули рояль?

Присмотревшись и раскинув мозгами, Костя сделал вывод, что рояль этот просто недомерок. Да и всё здесь — скрипучие стулья, проигрыватель для винила, комод, картины и фотографии на стенах — было мелковато. Шуму же хватало и от карликового рояля, потому что композитор не улежал на диване и выскочил сыграть свежую тему, только что пришедшую ему в голову. Костя был уверен, что это собачий вальс.