Светлана Гольшанская – Пророк (СИ) (страница 117)

Снова захлопали крылья, обняли грудь сильные руки.

— Хочешь жить? Тогда доверься мне, поверь в первый и единственный раз в жизни! — попросил молодой, полный сил голос. Ласкающий слух родной говор, в котором слышался звон клинков и гул ветра.

Гэвин поверил, ведь верить хотелось больше всего.

Сапог вместе с рыбиной отпустили ногу. Гэвин снова взмыл в воздух, только теперь вокруг была темень.

Трещало пламя, пахло терпкими целебными травами, шкуры кололи затёкшее тело. Гэвин открыл глаза. Навалилась слабость пополам с раздирающей голову болью. Болезнь никуда не ушла, полёт был лишь грёзой, а смерть так и не облегчила страдания.

— Где я? Кто здесь?

Горел костёр посреди тёмного пещерного зала. В жарких отсветах показалась затянутая в холщовый балахон фигура, на лице круглая белая маска, перечёркнутая тремя красными царапинами. Аура как у Сумеречника, похожая на его собственную. Человек или зеркальный демон, ворующий обличья?

— Это храм Куала Джутти? — снова спросил Гэвин.

Незнакомец повернул голову из стороны в сторону, словно осматриваясь.

— Если ты так хочешь, — ответил он так же по-родному звонко.

— Ты его настоятель? Ну, главный?

— Главнее некуда, — горько усмехнулся тот.

— Как твоё имя?

— Как назовёшь. Лучше выпей, — он поднёс к губам Гэвина глиняную чашку.

В горло полился горячий солоноватый напиток.

— Это что? — Гэвин попытался сплюнуть. — Людская кровь?!

— Нет, тише. Это кровь лучшего ягнёнка, принесённого в жертву на алтаре Небесного Повелителя чистой девой, — терпеливо объяснял незнакомец. — Пей, оно восстановит силы.

Жаль, что маска скрывала эмоции, и ориентироваться можно было только по голосу.

— Верь мне, я же говорил, когда тащил тебя с того берега.

— Так то была Сумеречная река мёртвых?! — пришло озарение.

— Ты оставил в ней сапог. И боюсь, всегда будешь стоять в ней одной ногой, видеть и тот мир, и этот — гораздо больше, чем простые смертные. А в остальном я тебя вылечу, ты ведь за этим пришёл?

Гэвин судорожно припоминал все казавшиеся бредом сказки.

— Какую плату ты возьмёшь?

— Плату, хм… — незнакомец задумался. — Кажется, пройдошливый проводник оставил тебе только щербатую медьку в кармане. Отдай её мне, и будем квиты.

— Всего лишь медьку за спасение жизни? Ваши подарки всегда не то, чем кажутся. Ты меня не проведёшь!

— Узнаю этот нрав! — хохотнул незнакомец. — Один из твоих предков одарил меня так, как никто из смертных не должен был. Целой вечности мне недостанет, чтобы оплатить ему долг. Поэтому щербатая медька — всё, что я могу с тебя взять. К тому же твоя жизнь с появления на свет — служение мне. Помнишь три священных гейса твоего рода?

— Ещё бы! Не кусать себя за хвост, не показывать свои крылья, никому и никогда не называть имя потомков Безликого. В нас вколачивают их розгами. В детстве они казались мне такой глупостью. Нету у нас ни хвоста, ни крыльев, а имя мы всё равно вынуждены называть каждый раз…

Незнакомец приложил палец к его губам, длинный, аристократичный и жёсткий от постоянных тренировок с мечом.

— Лучше соври, предай, но не называй его никогда, иначе весь мир пойдёт прахом. — Он убрал палец и вытер его от крови, в которой были перемазаны губы Гэвина. — Ты же знаешь, что речь не о том хвосте и крыльях?

Он задумчиво кивнул. Дети всё воспринимают дословно, но он уже достаточно повзрослел, чтобы понимать иносказания. И всё равно эти игры раздражали до одури.

— Я пришёл за волшебным цветком. Он должен излечить меня от болезни дара, иначе все твои труды окажутся напрасными.

— Этот цветок? — на ладони незнакомца вспыхнула большая синяя роза, с красотой которой не сравнился бы ни один цветок в мире. Гэвин протянулся за ней, но незнакомец щёлкнул пальцами, и она растаяла, как морок. — Речь не об этом цветке. Да и болезнь твоя вовсе не болезнь на самом деле. Тебя терзает противоречие: хочется верить, но не получается. Ты всё время поднимаешься в гору, но никак не можешь перевалить через хребет, вырваться из порочного круга. А дар всё растёт, распирает неготовое поверить тело невидимыми крыльями, разрывая его на куски. Я не смогу заставить тебя поверить: перевалить, вырваться и взрастить свой цветок должен ты сам. Я лишь смогу приковать твой дух к телу сакральными печатями, пока ты не сломаешь их, приняв до конца себя, свою роль, свой дар и свой род до самого первого легендарного предка. А до тех пор боль не уйдёт. Среди людей ты всегда будешь чувствовать себя чужим, понимать по-другому и не мочь объяснить, служить… не мне и даже не людям, а высшему миропорядку. До предсмертного вдоха, пока не будет сломлена последняя печать.

— Это такая плата?! — ужаснулся Гэвин.

— Это не плата. Я ничего ни от кого не требую, а лишь объявляю правила.

Незнакомец аккуратно перевернул его на бок и убрал с его спины меховую одежду.

— Выдохни и сожми это зубами, — он вручил Гэвину палку. — Я выправлю тебе крылья — будет очень больно.

Тот послушался. Всю жизнь прожил с болью, был уверен, что вытерпит. Но когда под лопатки ударили ножи и изнутри раны разорвало нечто ужасающе огромное — он оказался не готов. Никогда так не орал, истошно и долго, пока не лишился чувств, уверенный, что умирает. Очнулся там же. Лежал на разодранной в клочья спине, незнакомец царапал его большой иголкой, выводя тонкие линии замысловатой татуировки.

Гэвин не сдержал стона.

— Тише, никто не говорил, что будет легко. Просто верь, и будешь жить.

Он прикрыл веки, растворяясь в потоках бессильной боли, а когда распахнул, обнаружил себя в комнате на занюханном постоялом дворе у подножья Крыши мира как раз там, где нашёл пройдошливого проводника. Гэвин откинул одеяло и оглядел себя. Никаких крыльев не было, но всё тело, кроме ладоней и лица, покрывала вязь чёрной татуировки: сплетение цепей и в ячейках между ними печати — птицы, звери, рыбы, растения, стихии, сакральные руны. У левой лодыжки ядовито-красный шрам от ожога. Напоминание. Он всегда будет стоять одной ногой в Сумеречной реке и чувствовать на себе смрадное дыхание смерти.

Никто случившееся объяснить не смог. Говорили, ушёл в горы с проводником, а потом вернулся пьяный до невменяемости и весь разукрашенный, завалился спать, не отвечая на расспросы. Только шишка на затылке рассосалась, дар стабилизировался, головная боль хоть и не прошла полностью, но не беспокоила так сильно. Целители назвали его случай — чудесным выздоровлением. Сам Гэвин молчал, памятуя, что он им не объяснит, а они не поймут. Просто жил, впервые наслаждался жизнью. Послал к демонам политическую карьеру, отправлялся в походы так часто, как только мог, сёк орду, потому что знал — именно этого требует миропорядок, в этом смысл существования, и не только его, но и всего его рода и даже ордена. Оберегал глупцов от одержимых, взращивал врага, как сына, помогая ему расправить антрацитово-чёрные крылья. Во тьме они отыщут спасительный ветер, что раздует из головешек пламенеющее сердце. Новый восход станет смертью для тех, кто призывали тьму. Ибо так говорил миропорядок.

Гэвин мотнул головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Одному ему всегда было проще — не надо объяснять смутные предчувствия и хватать глупцов за руки за мгновение до того, как они сорвут очередной оползень.

Глава 32. Священная месть

Гэвин протиснулся в узкий проход пещерного лаза. Песчаная крошка перемазала лицо и одежду. Вниз в непроглядную темень змеился ручеёк. На ночь хотелось забиться поглубже и хоть немного передохнуть, но тоннель всё длился и длился. Гэвин полз, словно впереди брезжил обманчивый свет надежды. Но он действительно был! И не только он.

Мелькали всполохи демонических аур, среди них одна человечья, с голубыми прожилками родового дара. Гэвин дёрнулся было на выручку, но вовремя замер, учуяв пульсацию чёрных жил демонического семени вокруг сердца. Одержимый, чтоб его! Гэвин стиснул кулаки. Хотелось насадить его на меч, как на вертел, и поджарить на медленном огне, только меча больше не было.

Гэвин спрятался среди камней, надеясь, что никто не заметит его истощённую ауру.

Схватка кипела жаркая. Противники гремели оружием, швыряли друг друга на камни, шипели и визжали птичьими голосами, сотрясали пещерные своды и просыпали с них удушливую каменную крошку. Неудачное место для драки. А если начнётся обвал?

Вспыхивали и затухали ауры, тонкие, словно обмотанные жёлтой нитью — нехбеты. Редкие твари. Что занесло их так далеко от родной Балез Рухез? Зачем они напали на неистовых ракшас на их вотчине? Это самоубийство!

Агрессивно мерцали коричневые и серые ауры, глухое рычание сменялось боевым визгом. Любопытство пересиливало усталость, но Гэвин терпел. Скоро всё кончится, уже и нехбетов почти не осталось — уйдут, и можно будет глянуть на место битвы обычным зрением.

Надо отдать птичьим тварям должное — держались они до последнего. Впрочем, не стоило затевать свару с настолько численно превосходящим противником. Хотя, отсиживаясь в укрытии, рассуждать гораздо легче, чем столкнувшись с врагом лицом к лицу.

Вот и всё: ракшасы вместе с одержимым убрались в противоположную сторону от укрытия. Гэвин дождался, пока они покинут территорию, на которую простиралось его чутьё, и прокрался вперёд.

Большой пещерный зал освещала заглянувшая в колодец луна. На грани зрения зашевелилась слабенькая аура нехбета. Больше — никого. Ловушка? Выследили и пытаются выманить на открытое пространство? На тактику этих тварей не похоже, разве что одержимый ими командует? А, была не была!