Светлана Гольшанская – Нетореными тропами. Страждущий веры (СИ) (страница 25)

Вейас всё не возвращался. Я не выдержала и отправилась на поиски. Что будет, если хозяева придут про куродава спрашивать? Как я им скажу, что это был всего лишь хорёк, да и того мой брат куда-то снёс?

Я бродила по улицам от плетня к плетню. Только проснувшиеся селяне умывались над глиняными мисками, кормили снующих по двору уток и свиней. Женщины собирали укроп, петрушку и лук-порей к завтраку на небольших делянках. По узким улочкам гнали стада коров и коз на выпас. Даже занятые повседневными хлопотами люди отвлекались на меня и провожали любопытными взглядами, но не останавливали, слишком запуганные славой Сумеречников. А вот цепным псам было плевать и на отцовский титул, и даже на болтающийся у меня на поясе меч — с каждого двора провожал захлёбывающийся злой лай. Несолоно хлебавши я вернулась к приютившему нас на ночь дому.

Повело в сторону сеновала. Я даже не могла объяснить почему. Стараясь ступать как можно тише, я толкнула дверь и заглянула в щель. Пахнуло пряностью сушёного разнотравья. Приглушённые стоны обожгли уши. Полоса света обозначила во мраке стройный мужской торс. По плечам разметались белые кудри.

Я хотела тихо захлопнуть дверь, но как нарочно громко скрипнули ржавые петли. Мужчина обернулся. Следом поднялась вчерашняя молодка с приспущенным с груди платьем и выделяющимися в тёмных волосах сухими травинками.

— Ваш братик хочет присоединиться? — промурлыкала она, потягиваясь и выставляя напоказ свои прелести.

Я едва не вскрикнула. Вот Вейас и нашёлся. И почему его куродав не удавил?!

— Это вряд ли. Скромняга он, сам себя стесняется, — ухмыльнулся белобрысый паршивец.

«Закрой рот и выйди. Я быстро».

Я выскользнула на улицу и сползла на землю по стенке. Вот же дрянь, чуть не попалась! Вейас вышел через несколько минут, накинув на себя нижнюю рубаху. Он нёс в руках свёрток, от которого пахло горячей выпечкой.

— Не охай. Не совала бы нос, куда не следует, ничего бы не увидела.

— Зачем тебе это понадобилось? У нас же дело. Куродав, забыл? Что станет, если её муж узнает?

— Так он сам и предложил, — пожал плечами брат. — Наверное, надеется, что так я их брак благословлю или хочет снизить оплату.

— Оплату за что? — нахмурилась я.

— За демона-куродава, конечно.

Вейас взял прислонённую к сеновалу жердь и протянул мне. На неё животом была насажена жуткая тварь: ярко-алая в зеленоватых и синих разводах, жёлтые колдовские глаза страшно выпучены, косматая морда ощерена, выставляя напоказ внушительные клыки с запёкшейся кровью. Я с трудом признала в этом чудище давешнего хорька. Что брат с ним сотворил?!

— Пришлось немного схитрить. Но ты бы видела, как селяне перепугались! Чуть ли не ноги целовать стали за спасение.

Я отвернулась. К горлу подступила дурнота. Как это мерзко!

— Перестань! Не ты ли первая взялась людей обманывать?

— Я хотела развеселить детей!

— Какая разница?

Да как он может сравнивать?!

Брат сменил тему:

— Нужно нашего демона побыстрее сжечь. Сомневаюсь, что краска на нём долго продержится. А потом позавтракай, — он протянул мне свёрток. — Там пирожки с капустой и мясом. Только, умоляю, ни с кем не делись! Голодным и убогим твои подачки не помогут, а если ты упадёшь от изнеможения, мы не сумеем оторваться от погони.

— Какой погони?

Я думала, никто не станет нас преследовать так далеко от замка.

— Ходят слухи, — замялся Вейас и почесал затылок. — Похоже, отец поставил на уши весь орден и отправил по нашему следу отряд ищеек во главе с твоим женишком. Вряд ли бы отец стал усердствовать из-за такой беспутной бестолочи, как я, а вот тебя вознамерился вернуть. Если мы не поторопимся, то рискуем попасть к ним в руки.

— Мастер Вейас, почему так долго? Вы же обещали! — раздался из-за притворенной двери капризный голос.

— Всё будет хорошо. Выкарабкаемся, — подмигнул брат и ушёл ублажать селяночку.

Я топталась на месте, пытаясь унять панику. Ничего путного в голову не приходило. Как там в Кодексе Сумеречников говорилось: «Нужно решать насущные проблемы, а не переживать о том, что ещё не случилось». Я взяла шест с куродавом и направилась к ближайшему перекрёстку, чтобы скрыть следы нашего обмана.

Я сидела на перекрёстке и наблюдала, как языки пламени обгладывают шерсть и плоть куродава, обдавая тошнотворным запахом палёной кошки. Прохожие исподтишка косились на меня, но я старалась их не замечать. Я уверена в том, что делаю. В сжигании куродава на перекрёстке нет ничего необычного. Сумеречники всегда так поступают, чтобы огородить людей от злых чар. Забубнила только что придуманное «заклинание» и подбросила в костёр пучки травы. Вроде так больше походит на таинство. Брат мой, Ветер, даже себя обмануть не получается!

Когда костёр потух, я собрала обугленные косточки и закопала их, снова бормоча нелепицу и посыпая могилку полынью и подорожником. Расквитавшись с грязным делом, я подобрала с земли свёрток с остывшими пирожками и побрела в расположенный неподалёку город. Молчаливые стражники у ворот без лишних расспросов пропустили меня за пару медек. Никуда не сворачивая с ведущей через всё поселение широкой дороги, я вышла на главную площадь. В самом её сердце посреди рыночных рядов возвышался стройный деревянный храм с круглыми, похожими на луковицы куполами. Дом матери-земли Калтащ и её тринадцати сыновей и дочерей — духов-покровителей ремёсел и земледелия. Отсюда никого не выгоняли. В южных городах в таких местах собирались толпы нищих. Просили милостыню, ждали, когда служители вынесут на улицу большой чан с чечевичной похлёбкой и разольют по глиняным плошкам, чтобы накормить всю ораву. Север бездомные бродяги не любили: мало кто выдерживал суровые холода без крыши над головой, да и летние ночи здесь выдавались не слишком тёплые.

Я уселась на ступени передохнуть. Из полукруглых дверей с резным растительным орнаментом вышел укутанный в медвежью шкуру жрец.

— Что кручинитесь? Невестушку свою обидели? — сердобольно поинтересовался он. — Так поговорите с ней. Бабы, они ж добрые, всё простят.

Я слабо улыбнулась. Бабы добрые. А я, видно, совсем не баба. Протянула жрецу монетку и попросила помолиться о прощении. Совесть облегчу, хоть боги земли нам не покровительствуют. Жрец ласково улыбнулся и ушаркал обратно в храм. Я раскрыла свёрток с пирожками и попробовала один. Кусок стал в горле сухим комом. Залила его водой и кое-как проглотила.

Перед глазами до сих пор мелькала постыдная сцена с братом. Все вокруг чувствуют любовь, страсть хотя бы, а я как пустая. Ни к кому не тянет, никто не заставляет живот наполняться бабочками — так вроде это чувство в любовных балладах описывают. И почему именно бабочки? Ведь тогда, значит, в живот набросали склизких мохнатых гусениц. Гусеницы поедали потроха, пока не сплели из кишок коконы, из которых и вылупились те самые любовные бабочки. Жуть!

Что за несуразные у меня мысли? Видно, не женщина я вовсе, раз не трепещу перед этим чувством. И уж конечно, не мужчина. Что-то среднее, без судьбы и смысла. Рука коснулась обмотанного грубой кожей эфеса. Вот как этот меч, такое же бесполезное создание.

Обхватив колени руками, я оглядывала собравшийся на торжище люд. Гомонили, сговариваясь о ценах, ненавязчиво зазывали посмотреть товар, если покупатель качал головой, уходили искать другого. Молодые и не очень хозяюшки брали с выставленных вдоль площади прилавков продукты, ткани и нитки. Мужчины заглядывали за инструментом к кузнецам либо осматривали выставленный на продажу скот.

Среди пёстрой толпы тревожным серым пятном выделялась девочка лет восьми, а может, десяти. Невысокая, худенькая, темноволосая и необычно смуглая для этой местности. Одета она была в прохудившийся холщовый балахон, а ноги вместо башмаков укутывали тряпки. Правую руку девочка прятала за спину, а левой держала букетик пронзительно-синих васильков и предлагала прохожим со словами: «Возьмите! Всего за одну медьку или кусочек хлеба! Или плоскую овсяную лепёшку! Или недозрелое яблоко!» Все шарахались, словно она болела чем-то заразным. Должно быть, девочка очень голодна, раз терпит такое. От меня не убудет, если я отдам всего один пирожок, а Вейас ни о чём не узнает. Я направилась к девочке, но не успела дойти всего пары шагов, как кто-то толкнул её. Она распласталась на земле. Букетик затоптали спешившие по делам прохожие. Я протянула девочке руку и помогла подняться, боясь, как бы её не постигла та же участь.

— Простите. Не стоило. Я такая неуклюжая, — стеснительно пробормотала она, пряча глаза. Я было подумала, что она из манушей, которые большими таборами кочуют по всему Мидгарду, но у манушей глаза ярко-голубые, а у этой — тёмные уголёчки.

— Ещё как стоило. Идём, — я помогла ей отряхнуться.

Хотела устроиться с ней возле храма, но на порог снова вышел жрец и покачал головой. Почему? Сюда пускают всех, даже нищих и больных. Я сделала ещё шаг, но тут заупиралась сама девочка.

— Нет! Они побьют меня палками. Я не хотела дурного, только кусочек хлебушка выменять. Клянусь!

Я вдруг поняла, почему она прятала правую руку: на ней не хватало кисти, а рукав лохмотьями свисал так, чтобы это скрыть. Воровка? Но ведь она совсем кроха. У меня-то красть нечего, кроме злосчастных пирожков и затупленного меча. Я улыбнулась как можно ласковей и повела её прочь от колких взглядов прохожих.