Светлана Гершанова – Милостью Божьей (страница 26)
– Почему вы никогда не заходите? Это самое страшное, что никому из еврейской молодёжи не нужна собственная история. У нас огромная библиотека, но никому это не нужно.
– Я не знаю еврейского языка, – говорю виновато.
– Можно было бы устроить чтения, я бы переводил с листа…
Я молчу, мне очень интересно, но я боюсь. Чего? Переступить какую-то грань?
Не помню, на втором или на третьем курсе я спросила у мамы:
– Как поживает Семён Львович?
– Я давно его не видела. Он пропал куда-то, когда шло "дело врачей".
– Он же не врач!
– Он еврей.
12. Музыка
Когда в моей душе начала звучать музыка, я не помню. Она вошла мне в душу не сразу, как театр, раз и навсегда. Нет, подступала исподволь, пропадала, не находя отзвука, и возвращалась вновь.
Наверно, только в десятом классе душа моя вдруг проснулась для музыки.
Чёрная тарелка репродуктора обладала прекрасным вкусом. Театр у микрофона, все известные оперы, а сколько музыки, сколько музыки!
Пела я только дома, когда меня никто не слышал, твёрдо помнила, что слуха у меня нет. Но я запоминала музыку, легко узнавала с первых нот вступления!
Как-то на переменке Римка стала напевать «Рассвет на Москве-реке». Его только накануне передавали по радио, я бежала из кухни в комнату, и остановилась, как вкопанная.
– Что это? – спрашивает Римма.
– «Рассвет на Москве-реке».
– Откуда ты знаешь?
– Оттуда, что и ты. Его вчера передавали по радио.
– Но ты никогда не говорила, что любишь музыку!
– А зачем об этом говорить…
Филармония, Первый концерт Чайковского.
Недавно я снова попала на этот концерт в Кисловодске. Очень волновалась, что после всей музыки, что легла мне на душу за жизнь, эта не тронет…
Играла беленькая девочка, такая хрупкая, как эльф, за огромным роялем, и оркестр во всю сцену. Она окончила здесь музыкальную школу, и приехала из консерватории на первый в жизни сольный концерт. Зал переполнен, – ученики музыкальной школы, преподаватели, друзья, родители друзей. Она хорошо играла, не старательно, а хорошо, и моя душа опять плакала и пела.
А тогда…
В зале и мама, и Римка, и Олег, он ходил за мной, как тень, весь десятый класс.
И душа моя – то плачет, то ликует, как будто я на сцене. Нет, не дирижер, не музыкант, маленькая скрипка, даже не первая. И все звуки исходят из моей души, отражаются от стен, от сводов, от замершего зала, и возвращаются ко мне. И опять я заливаюсь слезами, слезами счастья.
Музыка – это чудо, главное, что есть на земле.
– Мама, неужели всё пропало, зачем ты тогда послушала меня? Может, ещё не поздно, и я могу учиться? Только не фортепьяно, скрипке.
– Для скрипки нужен абсолютный слух. Сколько я сил потратила, но у тебя все мысли были в книгах!
– Но может, сейчас?
– Сейчас тебе надо думать об аттестате зрелости. И ты слишком эмоционально воспринимаешь музыку. Нельзя.
Помню удивленное Римкино лицо и озадаченное Олега.
Через несколько лет – может, снова Первый концерт, или просто зал в Филармонии, я ходила туда не реже, чем в театр! И стихи…
Симфония