Светлана Файзрахманова – Салтычиха (страница 3)

Она посмотрела на свои руки – руки чемпионки. Те самые руки, что недавно сокрушили Краснову.

– Нет, – прошептала она в темноту. – Я не стану тобой.

«Ты уже стала», – прошелестел голос. – «Ты же помнишь, как приятно было ломать кости той рыжей на ринге? Это была я. Иначе, ты бы проиграла».

Настя медленно опустилась на пол, обхватив голову руками. В висках пульсировала боль, похожая на удары розог по голому телу. Граница между веками стиралась. На ринге XXI века готовилась выйти Кровавая барыня. И нокаут в её исполнении обещал стать смертным приговором.

Глава 3 Дарья

Москва, март 1756 года.

Холод в тот год был зверский – он был осязаемым существом, которое вгрызалось в стены домов и заставляло само время застывать в ледяных кристаллах. Март в Москве выдался свирепым. Снег, похожий на битое стекло, царапал лицо до крови. Ветер выл в печных трубах, как стая голодных псов, пробираясь под самые дорогие соболя.

Дарья Николаевна Салтыкова стояла у окна своей спальни. Её бледные, почти прозрачные пальцы с синеватыми нитями вен вцепились в подоконник. На безымянном пальце тускло мерцало серебряное кольцо с тяжелым черным камнем. Подарок мужа. Клеймо.

Он надел его ей в день венчания.

– Носи, – прорычал он тогда, сжимая её кисть до хруста. – Чтобы знала, чья ты плоть.

Она носила. Шесть лет. И каждый час помнила вкус этого обладания.

За окном двор задыхался под белым саваном. У конюшни чернело уродливое пятно – там вчера издох старый мерин. Конь падал долго, с надрывным хрипом, ломая ноги о мерзлую землю. Кучер пристрелил его. Пуля вошла в череп с мокрым, чавкающим звуком, и Дарья видела, как горячий мозг брызнул на девственно чистый снег. Она смотрела на это застывшее мясо и думала: всё живое рождено лишь для того, чтобы однажды упасть и сгнить.

Глеб умирал в соседней комнате. Уже неделю дом был пропитан запахом его распада. Гниль выходила из него с каждым клокочущим вздохом. Врачи, эти ученые мужи в напудренных париках, были бессильны. Кровопускания превратили его простыни в багровое месиво. Пиявки, раздувшиеся от его черной, густой крови, валились на пол, как перезрелые сливы. Его кашель выплескивал на платки ошметки легких – серо-розовые, зловонные куски плоти.

Дарья не молилась. Она ждала. Ждала конца этих шести лет, превративших её из живой женщины в бесчувственную надломленную сущность.

***

1750 год. Свадьба.

В церкви Троицы в Никитниках пахло ладаном и воском. Дарья стояла в тяжелом парчовом сарафане, который казалось весил пуд. Жемчужная повязка на лбу давила так сильно, что в висках пульсировала боль. Она чувствовала себя жертвенным животным, которое ведут на заклание под пение хора.

Глеб, капитан лейб-гвардии Семеновского полка, был на пятнадцать лет старше. Огромный, пахнущий табаком и конским потом. Когда он надевал ей кольцо, его мозолистые пальцы сдавили её ладонь так, что она едва не вскрикнула. Он не умел касаться – он умел только захватывать.

Первая ночь стала для неё инициацией в ад. Глеб не ждал. Он сорвал тонкую льняную сорочку, обнажая её дрожащее тело.

– Ты моя собственность, – сказал он, и голос его был как удар бича. – Мое слово – закон. Твое тело – моя забава. Поняла?

Дарья молчала, вжимаясь в подушки.

– Отвечай! – он наотмашь ударил её по лицу. Голова мотнулась, во рту разлился горячий, соленый вкус крови.

Первая близость была не актом любви, а актом насилия. Он брал её грубо, разрывая плоть, не заботясь о её боли. Дарья смотрела в потолок, в темные углы, и считала удары своего сердца. На белой простыне расплывалось рваное пятно её невинности – её первая кровь, отданная этому деспоту.

***

Шесть лет прошли под знаком кулака. Поводы не требовались.

Слишком горячий чай – удар в зубы.

Слишком тихий голос – подзатыльник, от которого темнело в глазах.

Взгляд, который он считал дерзким – порка.

– Плачь, девка! – орал он, сдирая с неё одежду. – Я хочу видеть твои слезы!

Но Дарья быстро научилась. Она перестала плакать. С каждым ударом внутри неё рос холод. Она запоминала каждое ощущение: как опухает щека, как ноет разбитая губа, как хрустят ребра под тяжелым сапогом. Её тело превращалось в архив боли.

Беременности следовали одна за другой, как проклятия. Тело Дарьи стало полем боя.

Первый сын, Федор, выжил. Николай – тоже. Но остальные…

Девочка в 1753-м – задохнулась от оспы, её маленькое тельце покрылось гнойными язвами, которые Дарья омывала своими слезами, пока те не высохли.

Мальчик в 1754-м родился мертвым, синюшным, с пуповиной, обмотанной вокруг шеи как удавка. Повитуха просто выбросила его в таз, и звук этого шлепка Дарья слышала во сне каждую ночь.

Глеб пил и бил её за каждого мертвого ребенка.

– Пустая ты утроба! – рычал он, впечатывая её лицом в пол. – Даже родить по-человечески не можешь!

Она лежала на холодном полу, чувствуя, как внутри неё, на самом дне души, кристаллизуется нечто твердое. Лед. Беспощадный лед.

***

Март 1756-го.

Глеб умирал страшно. Гниль сожрала его изнутри. Он захлебывался собственной желчью и кровью. Дарья ухаживала за ним сама. Она меняла его простыни, пропитанные зловонной лимфой, и её пальцы иногда «случайно» задевали его пролежни – черные, глубокие язвы на крестце.

Она видела, как он корчится от боли, и чувствовала… удовлетворение. Глубокое, почти сладкое.

Последний разговор состоялся за три дня до его конца. Глеб открыл глаза, в которых уже плавала муть небытия. На его губах запузырилась розовая пена.

– Подойди… жена, бить не буду, сил нет, – прохрипел он. – Я сдохну… всё твое. Шестьсот душ… земли… золото…

Он зашелся в кашле, выплевывая на одеяло сгусток темной, почти черной крови.

– Но ты… дура. Тебя сожрут. Мужики почуют слабость – и разорвут. Слышишь?

Дарья наклонилась к самому его лицу, вдыхая запах его агонии. Её глаза были сухими и ясными.

– Я справлюсь, Глеб Алексеевич.

Он криво усмехнулся, обнажая гнилые десны.

– Одно запомни… будь жесткой. Жестче, чем я. Бей первой. Ломай их, пока они не сломали тебя. В этом мире… либо ты палач, либо ты мясо.

Он закрыл глаза, и его дыхание стало прерывистым, как у того мерина в конюшне. Через три дня Глеб Салтыков перестал дышать.

Дарья вышла из спальни в коридор. Тишина в доме была оглушительной. Она подняла руки и посмотрела на них. Бледные. Тонкие. Теперь – абсолютно свободные.

«Жестче, чем я…» – эхом отозвалось в её голове.

Она подошла к зеркалу. Её лицо было спокойным, почти мадонноподобным. Но в глубине зрачков зажегся странный огонь. Она больше не была жертвой. Весь мир теперь был её. И она знала, что первый удар она нанесет сама.

Она чувствовала, как внутри неё просыпается Зверь, вскормленный шестью годами побоев. И этот Зверь хотел крови. Не своей – чужой.

– Фёкла… – тихо позвала она, и голос её был холодным, как лезвие сабли. – Принеси-ка мне чаю. Да смотри… чтобы не остыл.

Дарья Салтыкова улыбнулась своему отражению. Кровавая барыня вступила в свои права.

—Жестче, чем я.., – крикнула она, вспоминая слова мужа.

Глава 4 Договор

– Можно быть сильной и без жестокости, – произнесла Настя в пустоту ночной комнаты.

В ответ раздался смех.

Дарья не пряталась. Она была здесь, невидимая, но осязаемая, как сквозняк из склепа.

– Наивная девчонка… Сила без жестокости – это не сила. Это лишь снисхождение. А снисхождение – это первая ступень к слабости. Тебя раздавят, как только ты позволишь себе засомневаться.

– Ты так думаешь только потому, что твоя сила рождалась из ужаса, – Настя рывком села на кровати.

За окном в бабушкином саду надрывно пели сверчки, но в комнате стоял могильный холод XVIII века. Экзамены были позади, и Настя бежала сюда, в тишину станицы, надеясь спрятаться от своего прошлого. Но Дарья приехала вместе с ней, затаившись в складках её сознания.

– На ринге я уважаю тех, с кем бьюсь, – продолжала Настя. – Даже когда ломаю им ребра. Даже когда выбиваю зубы. Это не страх. Это спорт.