Светлана Дроздова – Таксопарк. Дым (страница 2)

(Конец пленки. Сухой щелчок автостопа).

Магнитофон затих. Комната наполнилась звоном в ушах. Марат сидел неподвижно, глядя на крутящиеся пустые бобины.

Его отец знал. Всё это время. Он носил этот яд в себе, передавая сыну не фамилию, а радиоактивный груз вины. Он выбрал синицу в руках — живого ребенка — вместо журавля в небе — честного отчета, который стоил бы им обоим жизни.

Утром следующего дня Марат был в гостях у Смирнова. Старик жил в сталинской высотке на Котельнической. Лифт поднимался медленно, со скрипом, отсчитывая этажи-годы.

Аркадий Борисович открыл дверь сам. Он выглядел хуже, чем месяц назад. Кожа стала пергаментной, натянутой на кости черепа.

— Принес? — вместо приветствия спросил он, кивнув на портфель в руке Марата.

Они прошли в кабинет-библиотеку. Тот самый массивный стол, тот же дисковый телефон ядовито-красного цвета.

— Вы знали, — сказал Марат, не садясь. — Вы знали, что отец фотографировал машину.

Смирнов тяжело опустился в кресло. Достал из ящика стола фляжку, глотнул. Поморщился.

— Догадывался. Давид был слишком хорошим следователем. Такие либо спиваются в тридцать, либо стреляются. Или становятся циниками. Он пытался усидеть на трех стульях. Оставаться честным, служить системе и растить тебя. Система таких шуток не понимает.

— Зачем вы сохранили это? — Марат бросил на стол пухлый серый конверт.

— Потому что он попросил. — Смирнов постучал узловатым пальцем по фотографии молодого Давида, стоящей на столе. — Пришел сюда через неделю после закрытия дела. Белый весь. Положил на стол вот этот конверт. Сказал: «Если мой сын когда-нибудь спросит про семнадцатый этаж — отдайте ему. Пусть знает, что его отец не продал душу. Он заложил её в ломбард. С правом выкупа».

Март развязал бечевку. Внутри лежала одна страница. Плотная бумага ведомственного блокнота. Чернила местами расплылись от влаги.

Текст гласил:

«Список лиц, покинувших зону изоляции (Гостиница "Россия") до прибытия основных сил МЧС/МВД (по данным КПП №2):

1. Лакоба А.З. (черный ход, сектор прачечной).

2. Дроздов В.А. (выезд на синей Волге гос. номер МОС [закрашен химическим карандашом]).

3. Куратор ("Серый"). Приметы: рост 175, плащ болоньевый, лицо плоское. Направление движения — ул. Варварка».

Внизу страницы, другим цветом чернил, тем самым детским наклоном влево:

«Сынок, оригиналы пленок в квартире. Тайник под ванной. Старый чугунный сливной бачок, откручивается снизу. Прости. Люблю. Папа».

Марат поднял глаза на Смирнова.

— Отец спрятал копии в нашем доме. На Автозаводской. Под ванной.

— Значит, игра началась всерьез, — Смирнов криво усмехнулся, обнажая металлические коронки. — Они думали, что смыли кровь в Капотне. Но канализация Москвы течет долго. Добрый совет, мальчик. Не лезь туда один. Те люди в серых пальто... они вечные. Таблички на дверях меняются, а плесень остается.

Домой Марат ехал на метро. Вагон качало, лица пассажиров плыли в темном стекле, лишенные индивидуальности. Он чувствовал себя голым. Вся броня бывшего опера, вся усталость таксиста слетела. Он был просто сыном. Сыном человека, который спас его ценой чужой правды.

Квартира встретила его темнотой и запахом озона. Марат прошел в ванную. Старая советская сантехника. Чугунная ванна на львиных лапах.

Он лег на живот, заглядывая под фаянсовый пьедестал. Сливной бачок. Массивный, покрытый вековым слоем пыли и конденсата.

Резьба заржавела. Марат сбрызнул её WD-шкой из баллончика, подождал. Руки снова начали трястись. Он представил, как отец делает это. Тихо, пока мать спит. Отвинчивает ржавые гайки, прячет металлический контейнер в гулкую пустоту чугуна. Прячет бомбу замедленного действия, которая должна рвануть только тогда, когда сын станет мужчиной.

Бачок поддался с глухим скрежетом. Марат просунул руку внутрь. Пальцы коснулись холодного металла.

Металлический тубус. Герметичный. Военный.

Он вынес его в комнату, поставил на стол рядом с лампой. Пальцы не слушались, когда он откручивал крышку. Внутри, переложенные ветошью, лежали кассеты. И жестяная коробка из-под чая.

Марат достал лупу. Включил яркую диодную панель.

Коробка из-под чая. Внутри — стеклянные пластинки. Негативы.

Он взял первый. Поднес к свету.

Чернота. Вспышка ослепила эмульсию. Брак.

Второй. То же самое. Белое пятно выжгло центр кадра.

Третий...

Марат задержал дыхание.

Темнота начала обретать формы. Сначала — силуэт арки. Обгоревшая лепнина. Затем — пол. Кафельная плитка, вспучившаяся от жара.

И внизу кадра. Темный провал технического люка. Решетка валяется в стороне.

А из этого провала, из тьмы коллектора, выползает нечто.

Нет. Некто.

Синяя корма автомобиля. Характерный изгиб крыла двадцать четвертой «Волги». Государственный номер читался плохо, пленка пострадала, но первая буква проступала четко.

М.

Серия МОС.

Это была та самая машина. Машина куратора. Машина смерти.

Марат отложил стекло. Пальцы были черными от типографской краски. Он чувствовал запах химикатов — фиксажа и проявителя. Запах отцовской тайны.

Телефон на столе завибрировал. Имя на экране заставило сердце пропустить удар.

Сона.

— Ты не спишь, — сказала она вместо приветствия. Голос был напряженным, металлическим. — Я проверяла базу автопарка Управления делами КГБ. По описанию твоего отца. Синяя Волга. Спецсерия.

— Нашла? — выдохнул Марат.

— Распределение техники. Февраль семьдесят седьмого. Отдел наружного наблюдения. Оперативная группа полковника Дроздова. Машины закреплены за экипажами. Экипаж номер четыре. Старший — капитан Ребров. Водитель — сержант Ковалев.

— Мне нужны имена, Сона. Живые люди.

— Один мертв. Ребров умер в девяносто восьмом. Инфаркт. Второй... — Сона сделала паузу, слышалось быстрое клацанье клавиатуры. — Ковалев Аркадий Витальевич. Шестьдесят девять лет. Генеральный директор строительного холдинга «Строй-Вектор». Особняк в Барвихе. Член попечительского совета фонда ветеранов ФСБ. Неприкосновенен.

Марат сжал трубку так, что пластик захрустел. Ковалев. Аркадий.

Имя убийцы совпало с инициалами на акте уничтожения журнала регистрации. АКВ.

Сын полковника Дроздова и водитель группы прикрытия стали одним лицом. Династия огня.

— Соня, — голос Марата стал тихим, опасным. — Готовь термос. Ночь будет длинной. Игра перешла в эндшпиль. Мы идем не в архивы. Мы идем в гости.

— Марат, он раздавит тебя, — в голосе Соны звучал неподдельный страх. — Ты для него статистическая погрешность. Таксист с судимостью за хранение.

— Для него я — призрак, — Марат посмотрел на свой портфель, доставшийся от отца. — А призраки могут зайти куда угодно. Например, на стройплощадку элитного жилого комплекса «Русский Авангард», который возводит компания сына генерала-поджигателя. Скажи водителю, пусть прогревает мотор. Едем на Рублевку.

Он положил трубку. Подошел к зеркалу в прихожей.

Изможденное лицо. Седая щетина. И огромный, иссиня-черный кровоподтек на шее — пятерня Хуты, отпечаток пальцев покойника. Метка, которая останется навсегда.

Марат расстегнул воротник рубашки. Провел рукой по коже.

Затем он открыл шкаф и достал старую одежду. Джинсы. Черная водолазка. Куртка-аляска. Никаких брендов. Никакого премиального такси.

Одежда рабочего человека. Человека, которого никто не запоминает.

Перед выходом он остановился. Вернулся к столу. Взял фотографию отца. Молодой Давид смотрит серьезно, чуть исподлобья.