Светлана Дроздова – Легенда о Зеркальном королевстве. Книга 3 (страница 3)

Эйнар стоял, сжимая лук, и не знал, что делать. Его дар показывал ему лица — тысячи, десятки тысяч лиц, которые появлялись и исчезали в пыльных водоворотах. Он видел среди них и тех, кто жил в этом лагере. Тех, кого он встретил за последние дни. Хьялмара, с которым дрался на Совете, — его лицо было спокойным, почти счастливым, и в этом спокойствии было что-то, от чего Эйнару стало холодно. Руна, который вёл их через туман к Стене Бурь, — его лицо было искажено гримасой боли, и из раны на шее текла чёрная, маслянистая кровь, которая не сворачивалась. Мальчика с угольными глазами — его лицо было детским, беззащитным, каким оно, наверное, было до того, как пустота забрала его детство. Сайгу, шаманку, которая дала Ирис крошку первозеркала, — её лицо было спокойным, мудрым, и она смотрела на него из пыли, и в её мутных, почти белых глазах было что-то, похожее на благословение. И самого Гарма — его лицо было властным, жестоким, но в глубине его единственного глаза — светлого, почти бесцветного, с точечным зрачком — Эйнар увидел то, чего не видел раньше. Страх. Настоящий, животный, первобытный страх перед тем, что он не может контролировать. Перед тем, что сильнее его.

— Они поют не только мёртвых, — сказал Эйнар, и голос его сорвался на хрип, потому что горло сжалось от напряжения, от ужаса, от понимания. — Они поют живых. Тех, кто ещё не рассыпался в прах, но уже готов. Тех, чья тень стала слишком короткой. Тех, чьё отражение почти исчезло. Тех, кто стоит на грани и не знает, шагнуть вперёд или назад. Они поют их, потому что хотят забрать их с собой. Хотят, чтобы те стали частью песни. Хотят, чтобы их память стала общей.

Ирис схватила его за руку. Её пальцы — холодные, тонкие, с обломанными ногтями — впились в его запястье, оставляя красные полосы.

— Замолчи! — крикнула она, и в её голосе впервые за всё время он услышал не просто страх — отчаяние. — Не говори это вслух! Пыль слышит! Пыль понимает! Если она узнает, что ты видишь её — она начнёт петь для тебя. Не общую песню — личную. Ту, которая убьёт тебя быстрее любой стрелы. Ту, от которой нет спасения. Ту, которую невозможно забыть.

Но было поздно.

Пыль услышала.

Часть третья: Лица в вихре

VI

Это произошло не сразу — сначала только лёгкое изменение в ритме, едва заметное смещение тональности, которое мог уловить только тот, кто слушал не ушами, а даром. Эйнар почувствовал это кожей, затылком, самой глубиной, где жила пустота. Пульсация стала чаще, быстрее, отрывистее. Песня, которая до этого была похожа на похоронный плач, превратилась во что-то другое. В зов. В призыв. В мольбу.

Водовороты, до этого кружившие хаотично, без видимого порядка, вдруг замерли на секунду — одну, две, три, — а потом плавно, неотвратимо, как поворачиваются головы хищников, почуявших запах крови, повернулись к нему. Не все — десяток. Сотня. Тысяча маленьких, серых смерчей, которые смотрели на него пустыми глазницами лиц, появляющихся и исчезающих. Они смотрели, и в этих взглядах не было ни злобы, ни жестокости, ни любопытства. Было узнавание. Они узнали в нём пустоту. Ту самую, которая жила внутри него теперь, когда его отражение исчезло, когда тень стала короткой, как обрубок пальца, когда вода перестала его помнить. И они захотели заполнить эту пустоту собой.

Звук изменился.

Из высокого, тонкого, назойливого он превратился в низкий, тягучий, похожий на стон тысячи голосов, которые говорили одновременно. Не слова — образы. Эйнар не слышал их ушами — он видел их внутренним зрением, тем самым, которое открылось ему в зеркальной пещере, когда он сломал стену не силой — волей. Видел то, что они хотели ему показать. Свою смерть. Свою боль. Своё исчезновение. И в этом потоке образов, в этом водовороте чужой памяти, он начал терять себя.

Сначала он увидел женщину. Молодую, красивую, с длинными чёрными волосами, которые падали на плечи тяжёлыми, маслянистыми прядями, и глазами цвета янтаря — тёплыми, живыми, которые смотрели на него с нежностью и грустью. Она стояла на коленях перед чёрным, маслянистым озером, и в воде отражалось не её лицо — чужое. Чужое, но знакомое. Эйнар узнал это лицо. Это было лицо Наблюдателя. Гладкое, бледное, без черт, без выражения, без души. Женщина протягивала к нему руки, и её пальцы таяли в воздухе, рассыпались в пыль, поднимались вверх, смешивались с туманом, и она улыбалась, и в её улыбке было смирение.

Потом он увидел старика. Сгорбленного, с длинной седой бородой, которая касалась земли, и пустыми глазницами, в которых не было даже тьмы — только отсутствие. Он сидел на пороге каменного дома, сложенного из чёрных, грубо обтёсанных блоков, и смотрел на запад, туда, где садилось солнце. Солнце было красным, багровым, похожим на рану, которая не заживёт никогда. Оно не грело — оно светило. Холодным, мертвенным светом, который не разгонял тьму, а только подчёркивал её. Старик поднял руку, и его тень отделилась от тела, поползла по земле, как змея, встала за спиной, выросла, закрыла небо. И он улыбался. Как женщина. Как все они.

Потом он увидел ребёнка. Девочку лет пяти, с льняными волосами, заплетёнными в две тонкие косички, и испуганными глазами, в которых застыл вопрос, на который никто не ответил. Она стояла в поле, среди серой, жёсткой травы, которая шелестела на ветру, как старая, высохшая бумага, и держала в руке осколок зеркала. Осколок был чёрным, маслянистым, с острыми краями, которые резали пальцы, и в нём, в глубине, в самой середине, что-то мерцало. Не свет — присутствие. Кто-то смотрел на неё из глубины этого осколка, и она смотрела на него, и боялась, и не могла отвести взгляд. Девочка смотрела в осколок, и её отражение улыбалось. Не она — отражение. Оно улыбалось, и в этой улыбке было что-то, от чего Эйнару захотелось закричать.

Потом он увидел себя.

Не таким, каким был сейчас — старым, сгорбленным, с лицом, изрезанным морщинами, и пустыми, белыми глазами. Он стоял на поляне, и вокруг него кружили вороны. Их было много — сотни, тысячи. Они сидели на ветках деревьев, на камнях, на земле, и смотрели на него жёлтыми, немигающими глазами. И он улыбался. Как женщина. Как старик. Как девочка. Как все они.

— Эйнар! — голос Ирис пробился сквозь гул, сквозь стоны, сквозь песню, сквозь видения. — Эйнар, вернись! Не смотри на них! Не слушай! Ты — пустота! А пустота не помнит! Пустота не боится! Пустота просто есть!

Она трясла его за плечи, и её пальцы — тонкие, холодные, дрожащие — впивались в кожу, оставляя следы, которые жгли, как огнём. Он чувствовал эту боль, и она помогала ему держаться, не проваливаться в воронку, не становиться частью этой пыльной, поющей памяти. Она была якорем. Единственным, что держало его в этом мире.

— Я здесь, — прошептал он, и голос его был чужим, надтреснутым, как у человека, который слишком долго смотрел на пустоту и сам стал пустотой. — Я не ушёл. Я не исчез. Я ещё здесь.

— Держись за меня, — сказала она, и в её голосе была мольба. Впервые за всё время — мольба. — Держись за мою руку. Держись за мою тень. Держись за мою память. Я — твоё отражение. Пока я рядом — ты есть. Пока я помню — ты не исчез. Пока я дышу — ты жив.

Он сжал её руку. Холодную. Живую. Настоящую.

VII

Гарм подошёл к ним, когда паника в лагере пошла на спад.

Воины наконец справились с обезумевшими — кто-то силой, кто-то уговорами, кто-то просто ударил по голове, чтобы обезумевший забыл свой страх и замолчал. Те сидели на земле, прижимаясь к костям, к черепам, друг к другу, и их дыхание было хриплым, частым, с присвистом. Несколько тел лежали неподвижно — те, кто не выдержал песни, кто рассыпался в пыль прямо на глазах, оставив после себя только пустые одежды и горсть серого, маслянистого праха, который ветер уже начинал развеивать, унося в пустоту.

Гарм остановился в трёх шагах от Эйнара. Его единственный глаз — светлый, почти бесцветный, с точечным зрачком — смотрел прямо в душу, в самую глубину, где даже дар не мог найти отражения. В этом взгляде не было ни гнева, ни страха, ни удивления. Было что-то другое. Уважение. То самое, которое Эйнар не искал, но получил. Потому что он выстоял там, где другие падали. Потому что он не убежал. Потому что он остался.

— Ты видел их, — сказал Гарм. Не вопрос — утверждение. — Ты видел тех, кто поёт. Тех, кто стал пылью. Тех, кто перемолот Распадом и теперь ждёт. Ты видел их лица. Может быть, даже узнал некоторые.

— Да, — ответил Эйнар. Голос его был хриплым, чужим, но он был. Он мог говорить. Это было главным. — Они показали мне свою смерть. Свою боль. Своё исчезновение. Они показали мне себя. Такими, какими были до того, как стали пылью.

— Зачем? — спросил Гарм. — Зачем они показали тебе это? Что им нужно от тебя? Что ты можешь дать им, чего они не могут взять сами?

— Чтобы я помнил, — ответил Эйнар, и слова эти пришли не из головы — из дара, из той глубины, где не было ни сомнений, ни страха, ни даже надежды. — Чтобы я не забыл, что когда-то они были живыми. Что они дышали, любили, боялись, надеялись, ошибались. Чтобы я стал их памятью. Их отражением. Тем, кто не даст им исчезнуть до конца. Тем, кто сохранит их имена, даже когда все остальные забудут.

Гарм молчал. Смотрел. Оценивал. Потом медленно кивнул — так кивают, когда принимают решение, которое не даётся легко, но которое нельзя не принять.