Светлана Дроздова – Феромон. Эффект королевы (страница 1)
Светлана Дроздова
Феромон. Эффект королевы
Глава 21. Глобальный саммит ООН.
Лидеры стран принимают пакет законов «О глобальной биобезопасности», написанный юристами Евы.
Эпиграф: «Суверенитет — это право самому выбирать, каким газом дышать во время капитуляции».
---
I. Экспозиция: Небесный город (07:45)
Утро над Нью-Йорком было особенным.
Оно не пахло ничем. Абсолютно. Воздух, который вдыхали делегаты Генеральной Ассамблеи ООН, направляясь к стеклянному чреву здания, был лишен любых примесей — ни запаха выхлопных газов с Ист-Ривер, ни утреннего кофе из ларьков, ни даже той едва уловимой органики, которую выделяют миллионы людей, пробуждающихся в бетонных джунглях одновременно. Воздух был стерилен, как операционная, как лабораторный бокс, как легкие Евы Воскресенской.
Манхэттен просыпался в странной, почти сюрреалистичной тишине. Знаменитый гул мегаполиса — смесь сирен, гудков, уличной музыки и бесконечного перешептывания миллионов голосов — исчез. Вместо него на улицах царил ритмичный, механический гул двигателей, работающих на электричестве, и редкие, приглушенные шаги людей, которые двигались к своим местам службы с той же синхронностью, с какой движутся клетки в здоровом организме.
Это было не так, как в Москве. Там, в первые недели после «освобождения», хаос перетекал в эйфорию, а эйфория — в религиозный экстаз. Здесь всё было иначе. Нью-Йорк принял новый порядок с прагматизмом финансового аналитика, который понял, что игра проиграна, и теперь пытается минимизировать потери. Не было скандирующих толп и фанатичных молитв. Была лишь тихая, безоговорочная капитуляция, упакованная в корпоративный костюм и подкрепленная бесконечным потоком данных, поступающих от «Аврора-Глобал».
Здание ООН, которое когда-то было символом надежды на диалог между народами, теперь выглядело как монолитная гробница демократии. Его привычные зеленовато-мраморные фасады были обновлены. Вместо национальных флагов вдоль парадного входа теперь висели вертикальные панели из черного матового стекла. На каждой из них пульсировал единственный символ — стилизованная буква «А» в круге, логотип корпорации «Аврора», и под ним ровный синий диод, который мигал с интервалом ровно в три секунды. Ритм не был случайным. Он совпадал с биением сердца Евы Воскресенской. Каждый диод в каждом здании по всему миру теперь пульсировал в унисон с этой женщиной, которая находилась сейчас в пентхаусе башни «Аврора-Нью-Йорк», нависающей над ООН, как гигантский присматривающий хищник.
Внутри зала Генеральной Ассамблеи царила атмосфера, которую можно было описать только одним словом — благоговение. Двенадцать рядов кресел, расположенных полукругом амфитеатра, были заполнены. Но это были не те кресла, что помнили речи Хрущёва и Обамы, рукопожатия Каддафи и яростные жесты Фиделя Кастро. Мягкая обивка была заменена жестким, холодным пластиком, в который были встроены сенсоры жизнедеятельности. Каждое кресло могло считывать пульс, давление и уровень кортизола сидящего в нем политика.
Делегаты сидели не по национальному признаку. География уступила место новой иерархии. Первый блок составляли лидеры стран с самым высоким процентом интеграции в логистические цепочки «Авроры». Это были не обязательно самые богатые государства. Это были самые покорные. Президент небольшой африканской республики, согласившийся на полный контроль над своим медицинским сектором, сидел в первом ряду, рядом с канцлером Германии, которая, в свою очередь, отказалась от национальной программы вакцинации в пользу «стандартов Авроры».
Второй блок — сомневающиеся, но сломленные. Политики, которые пытались торговаться до последнего, но уступили, когда их собственные министры здравоохранения вдруг начали настаивать на сотрудничестве с корпорацией после странного визита неких «консультантов». Третий блок — те, кто еще цеплялся за иллюзию сопротивления. Их было немного. Человек шесть. Лидеры стран, где формулы «Кобры» еще не добрались до систем водоснабжения или вентиляции. Они сидели с каменными лицами, их глаза бегали по залу, пытаясь найти лазейку, выход, хотя они уже знали, что его нет.
Воздух в зале был стерилен до звона. Он проходил через новую систему вентиляции, установленную после «плановой модернизации» здания ООН год назад. Инженеры корпорации «Аврора-Глобал» заменили все старые фильтры на многослойные мембраны, которые не только очищали воздух, но и могли насыщать его молекулами с точностью до нанограмма на кубический сантиметр. Сейчас концентрация активного вещества была минимальной, почти незаметной. Но она уже делала свое дело. Никто из присутствующих не осознавал, что их альвеолы уже начали процесс даунрегуляции критического мышления.
На огромных экранах, заменивших привычную голубую эмблему ООН, транслировался не живой репортаж. Там, в замедленном повторе, шли кадры, которые произвели эффект разорвавшейся бомбы на предварительных консультациях. В течение трех часов участники саммита смотрели документальную хронику событий, которые корпорация «Аврора» любезно предоставила «для объективного понимания угроз».
Сначала шли кадры из Москвы. Толпы людей в центре города, стоящих на коленях перед башней «Авроры». Их лица были искажены экстатическими улыбками, они плакали от счастья, обнимали друг друга, раздавали свои вещи прохожим. Затем — крупным планом. Лицо женщины, которая смеялась, пока ее муж умирал от инфаркта у нее на руках, потому что она была слишком счастлива, чтобы позвать скорую. Затем — кадры из Рима. Толпа верующих, которые вдруг перестали молиться Богу и начали молиться на портрет Евы Воскресенской, вывешенный на фасаде Собора Святого Петра. Затем — из Лондона. Полицейские, которые вместо задержания преступников обнимали их и дарили им свои служебные пистолеты. Затем — из Парижа. Пара, которая вышла на балкон и прыгнула вниз, держась за руки, счастливо улыбаясь, потому что им казалось, что они летят в рай.
Зал молчал. В этой тишине не было шока. Там, в глубине их сознания, уже начинала зарождаться мысль, которую вживляли им последние четыре часа: «Только она может спасти нас от самих себя. Только она может контролировать это безумие. Мы должны отдать ей власть, чтобы выжить».
---
II. Завязка: Анатомия закона (08:00 – 08:30)
Когда часы на стене, инкрустированной черным ониксом, показали ровно восемь, двери в задней части зала бесшумно разъехались. Из них вышел человек, которого большинство присутствующих знали только по кратким биографическим справкам, разосланным за день до саммита.
Председатель Совета Безопасности — новая должность, учрежденная экстренным решением «Авроры» после того, как предыдущий генеральный секретарь ООН «добровольно ушел в отставку», сославшись на проблемы со здоровьем. Им стал Аркадий Львович Штерн. Старый медиамагнат, бывший хозяин империи, которая теперь принадлежала Еве, сиял нездоровым румянцем. Его волосы, всегда безупречно уложенные, сейчас казались слишком черными, слишком гладкими — результат работы дорогих клиник, которые корпорация предоставила ему в обмен на полную лояльность.
Он подошел к трибуне. Она была сделана из того же черного стекла, что и панели снаружи. В центре трибуны пульсировал синий диод. Штерн положил на нее руки. Ладони его были влажными, несмотря на идеальную работу климат-контроля. Он сделал глубокий вдох. Респиратор-клипса, закрепленная на его лацкане, мягко шипнула, подавая микродозу окситоцина, достаточно сильную, чтобы успокоить нервы, но слишком слабую, чтобы лишить его способности читать текст с суфлера.
— Уважаемые коллеги, — начал он, и голос его, усиленный встроенными микрофонами, звучал ровно, почти механически, без привычных ораторских модуляций. — Мы собрались здесь, чтобы принять историческое решение. Решение, которое определит судьбу человеческой цивилизации на ближайшие тысячу лет.
Он сделал паузу, давая словам осесть в сознании делегатов. На экранах позади него появилась первая страница документа. «Пакет экстренных мер по обеспечению планетарной нейрохимической стабильности». Буквы были золотыми на черном фоне. Внизу, мелкими буквами, стояла подпись, которую никто не мог прочитать с такого расстояния, но все знали, чья она. Ева Воскресенская. Имя, которое теперь произносили с той же благоговейной дрожью, с какой когда-то произносили имена древних богов.
— Документ, который вы видите перед собой, — продолжил Штерн, — является плодом работы лучших юридических умов нашего времени. Он учитывает все аспекты новой реальности, в которой мы оказались. Реальности, где химия эмоций больше не является частным делом каждого индивидуума. Она стала вопросом глобальной безопасности.
Штерн перелистнул страницу. На экранах появился тезис первый.
Монополия на регуляцию
— Любые исследования в области эндокринологии, психофармакологии и нейрохимии, — читал Штерн, — передаются под управление единого международного агентства. Это агентство будет обладать эксклюзивным правом на лицензирование, контроль и распространение любых веществ, влияющих на эмоциональный фон человека.
В зале пронесся легкий шепот. Министр здравоохранения Канады, женщина с острыми чертами лица и взглядом ученого, подняла руку. Штерн кивнул ей с легкой, снисходительной улыбкой.