Светлана Баранова – #PSYCHologue. История одной болезни (страница 9)

– Ложись вон туда, – указала одна из медсестер.

– Я тут спать не буду! Я хочу назад в отель! – начала кричать я.

– А ну не ори, а то мы тебя заколем! Ты нам сейчас всех разбудишь!

– Я не буду здесь спать, я хочу в отель или домой! Мне обещали исследование мозга, а не спать в таком месте!

– Все, мы тебя предупреждали, – произнесла, словно приговор, одна из медсестер, после чего две другие взяли меня за руки и потащили к койке.

Я, разумеется, серьезно сопротивлялась, но эти тетки были настолько сильными и упертыми, что им удалось уложить меня в койку, из которой я то и дело норовила выпрыгнуть. В итоге втроем они принялись привязывать меня бинтами к койке. Я и тут отчаянно сопротивлялась, но мастерство, как говорится, не пропьешь: тетки без труда справились со всеми моими четырьмя конечностями, а потом что-то вкололи. Я продолжала дергаться по-взрослому и требовать, чтобы отпустили в отель, из-за чего медсестра поцарапала мне всю жопу. Минут через пять или десять после укола я отключилась.

Проснувшись все в той же палате, первой, кого я увидела, была женщина средних лет, довольно полная, с коротко подстриженными темными волосами… в смирительной рубашке. И тут я все поняла. Никакой это не институт исследования мозга, а обыкновенная психушка! Приехали! Встав с койки (за ночь, видимо, меня успели развязать), я пошла бродить по отделению. Вокруг были, мягко говоря, маргинального вида личности, пахло очень странно, к тому же совершенно непонятно, сколько сейчас времени и какой сегодня день. Всех позвали на завтрак. «Видимо, еще утро». Всем раздали клейкую овсяную кашу. Меня чуть не стошнило от одного ее вида. После завтрака одна из медсестер, которые вчера «укладывали» меня спать, выдала мне пакет с какими-то вещами. Не моими. Расческа, на вид новая, «Записки охотника» Тургенева, зубная щетка, паста и мыло. Вот и все, что лежало в передачке.

А буквально за пару часов до этого у моей мамы случился следующий разговор:

– Добрый день, я мама Светланы Барановой – Елена Львовна. Можно войти?

– А, здравствуйте, Елена Львовна, заходите. Меня зовут Алла Анатольевна, я лечащий врач Светы. Что я вам могу сказать… В данный момент ваша дочь пребывает в остром состоянии.

– Мы бы хотели отказаться от лечения. Это возможно?

– Абсолютно невозможно. Отказаться от лечения может только сам пациент.

– Когда ее можно будет увидеть и передать вещи?

– Точно не в ближайшее время. Понимаете ли, у нас тут карантин по гриппу, сейчас к больным нельзя, даже в приемные дни.

– А можно ли ее куда-то переместить? В другую больницу?

– В данный момент – нет. Я же вам говорила, она пребывает в остром состоянии.

– Вы уверены, что это невозможно?

– Абсолютно.

– Алла Анатольевна, у меня есть определенные материальные возможности. Вы уверены, что ничего нельзя сделать? Я бы хотела перевести Свету в частную клинику. Понимаю, лечение необходимо, но я не хочу, чтобы оно проходило… ммм… в таких условиях.

– Вы понимаете, я никуда не могу отпускать пациентов в остром состоянии. Через пару дней Свету переместят в областную психиатрическую лечебницу в Гатчине, так как она прописана в области. К нам привозят всех, а потом мы уже по прописке распределяем. Правда, в областной тоже карантин по гриппу, поэтому вряд ли вы ее и там сможете повидать в ближайшее время, – язвительно заметила Алла Анатольевна. – Перемещение в частную клинику в остром состоянии абсолютно невозможно, только в государственное учреждение, согласно прописке. А то, на что вы мне намекаете под «материальными возможностями», вообще карается законом.

– Я вам ни на что, в общем-то, не намекала. Я все понимаю, Алла Анатольевна. А если она добровольно откажется от лечения? Так ведь можно сделать? Это ведь не тюрьма?

– Да, отказаться может. Вот только, боюсь, она об этом не знает, – усмехнулась Алла Анатольевна. – И даже если она как-то об этом узнает, мы можем подвергнуть ее принудительному лечению, если посчитаем нужным. Понимаете ли, ваша дочь может быть опасна для окружающих. Она тут ночью такое вытворяла, вы бы знали.

– То есть совсем ничего нельзя сделать?

– Ждите перевода в областную. После того как переведут – ждите снятия карантина и уже потом вы сможете ее навестить. А пока расческу ей хотя бы передайте, а то она лохматая ходит, пусть хоть причешется.

– Еще что-то я могу передать? Одежду я взяла домашнюю…

– Можете. У нас кормят неважно, купите фруктов каких-нибудь, что-то такое. По поводу одежды – не надо, мы ее уже одели в больничную, у нас все есть. На домашней она может повеситься.

– Ладно, большое спасибо, Алла Анатольевна, я вас поняла, – ответила мама и вышла к сестре в коридор.

В коридоре стояла Ольга со своей полугодовалой дочкой, той самой, которую ей пришлось оставить ради моего «чудесного спасения». Чтобы добиться аудиенции с лечащим врачом для мамы, сестре пришлось битый час умолять сотрудников больницы с орущим ребенком на руках, ведь поначалу маму вовсе не хотели приглашать к Алле Анатольевне. Даже разговаривать никто не собирался.

– Ну что, договорились о чем-нибудь? – волнуясь, поспешила спросить Ольга.

– Нет, ее скоро переведут в другую больницу. Может, там получится. Сказали только фруктов купить и расческу. Пойдем сходим.

В ближайшем магазине они купили апельсины, малину, яблоки, бананы, расческу, зубную щетку, пасту и мыло. Вернулись в больницу и передали для меня все это, добавив лишь «Записки охотника», которые нашли ночью в моем номере. Книга на самом деле была не моя, отельная, но в тот момент никто ничего особо не разбирал. Так вот до адресата – до меня – дошло лишь то немногое, что нельзя было съесть. Не успела я это получить, как все пациенты куда-то пошли. Ну и я за ними. Полюбопытствовать. Там, куда я пришла, толпа окружила медсестру, которая выдавала сигареты, выкрикивая фамилии больных. Некоторые получали по две сигареты, если просили. Я долго ждала, когда выкрикнут мою фамилию, но напрасно. «Как же мама не передала мне сигарет?! Лучше бы вместо зубной пасты передала сигарет! Наверное, они меня все ненавидят и больше не захотят со мной общаться. Кому интересно общаться с психом…» Пока я стояла и размышляла, все, кому достались сигареты, дружно направились в туалет. Не знаю, что это было, наверное, какой-то душевный порыв, но я последовала за ними. Кабинки в туалете отсутствовали, только открытая площадка с тремя унитазами, на каких-то справляли малую или большую нужду, в основном же народ стоял и наслаждался смесью никотина со смолами. Вторая половина народа пыталась уговорить счастливчиков с сигаретами оставить им хотя бы затяжку. Стоит ли упоминать, что немногие соглашались на подобную благотворительность. Однако ж попытка не пытка, и я подошла к одной из счастливых обладательниц сигарет:

– Привет! Меня Света зовут. А тебя?

– Я – Полина. Чего ты хочешь, Света?

– Может, оставишь мне покурить? Обещаю, очень скоро родственники принесут много сигарет, я поделюсь.

– Так я тебе и поверила.

– А ты поверь. Ведь главное в человеческих отношениях – доверие. Я тебя не подведу. Я вообще не понимаю, почему у меня до сих пор нет сигарет, у меня очень хорошие родственники, очень добрые. И, кстати, все курят, поэтому они наверняка понимают, как мне сейчас тяжело. Помощь придет, надо только подождать. Как говорил Лев Толстой в своем бессмертном романе «Война и мир», все приходит вовремя к тому, кто умеет ждать. Подождем?

– А ты смотрю начитанная. Столько лирики развела ради одной фаски. Ладно, держи, – и Полина протянула остатки сигареты.

– Большое спасибо тебе, Полина, родина тебя не забудет.

– Ты поаккуратнее, тут ведь и реальные психи есть.

– Хорошо, буду следить за собой.

Я докурила сигарету до фильтра и выкинула бычок в унитаз.

Потом был какой-то невнятный обед, который мной был проигнорирован: есть в таком месте не особо и хотелось. К тому же я надеялась на родственников – должны же они передать хоть какой-то нормальной еды. «Я сильно похудела за эти дни, – не без удовольствия отметила я про себя. – Хоть какие-то плюсы во всей этой ситуации».

За первым наступил второй перекур, но сигарет мне опять не досталось. На этот раз я решила не злоупотреблять доверием Полины и ничего не просить. Уже ближе к вечеру вдруг взялась за Тургенева. «Почему они передали именно эту книгу? Может, в ней есть какой-нибудь тайный ключ, как сбежать отсюда? Хотя вряд ли получится, охрана здесь получше, чем в тюрьме».

Я начала читать, буквы сливались, предложения плясали канкан прямо перед глазами. Читать было невозможно. Помучив себя около получаса, я решительно отложила «Записки»: даже если там и есть секретный ключ к побегу, мне его не найти.

К вечеру раздача сигарет повторилась, а кому-то опять не повезло. В этот раз Полина сама обратилась ко мне:

– Тебе так ничего и не принесли?

– Нет. Не понимаю почему. Может, меня уже все забыли? Может, им некогда? Не знаю, – грустно ответила я.

– Ладно, держи целую сигарету, я видела, что тебе ничего не досталось, поэтому попросила дополнительную. Только не думай, что так и завтра будет, этот номер у тебя не пройдет.

Я не могла поверить своему счастью. Я даже не посмотрела, что это за марка. Мне было абсолютно все равно. Единственное, что я чувствовала за прошедшие сутки – острое желание курить и острое желание пить воду. Одно из них уже сбылось.