Светлана Алешина – Все началось с нее (сборник) (страница 10)

– Тебе известно, что будет, если я расскажу об этом твоему отцу? – Девушка плотоядно улыбнулась и облизала губы. – Он оторвет тебе яйца, маленький ублюдок!

Кровь стучит у него в висках. Кажется, он лишился дара речи. Он только наблюдает за тем, как пламя, поднесенное к фитилю его терпения, подбирается к заряду.

– Прости, – бормочет Сергей. – Пожалуйста, не рассказывай. Я же прошу у тебя прощения.

– Не у тебя, а у вас, – нагло заявила она.

– У меня не было дурных намерений.

– Конечно, не было, – легко согласилась она. – Ты просто вообразил себя настоящим мужчиной. А на самом деле ты слюнтяй и тряпка. Твой отец – мой любовник. А тебе надо еще подрасти.

Она делает шаг к шкафу. А Сергей уже решил уйти из этого кошмара. И вдруг она оглушает его фразой:

– Я тебя еще не отпускала, – ее тон похож на строгую вздорную учительницу. – Мы еще не разобрались во всем.

И Сергей послушно останавливается, наблюдает, как она достает из шкафа бутылку вина и стаканы. Он замечает, что руки ее трясутся. Горлышко звенит о край рюмки, вино проливается на пол. Девушка залпом пьет. Ее взгляд становится еще более нахальным и задумчиво застывает на его ширинке. В ее взгляде чувствуется властная похоть и женский каприз одновременно.

– Я хочу услышать, как ты говоришь одну фразу, – заявляет вдруг она.

– Какую?

– Скажи громко и отчетливо: «Моя мать – грязная шлюха!»

Его скулы сводит судорога. Такого оборота он явно не ожидал. Он не может этого произнести при всем желании.

– Говори! – крикнула она ему в лицо. – Иначе все расскажу твоему отцу. И добавлю, что ты хотел меня изнасиловать.

Она наступает на него, он пятится. Комната небольшая – три шага, и он упирается в стену. Она с размаху бьет его по лицу.

– Говори: «Моя мамочка – шалава!»

Теперь она кричит как заведенная и лупит его своими кулаками, а он всего лишь уворачивается. Он боится даже загородиться руками, потому что это может окончательно ее взбесить.

– Говори, говори же! – наступает девушка.

И это ему надоедает. Он теряет осторожность и, схватив ее за волосы, бьет об зеркало. Оно с шумом разлетается на куски. Он бьет далее ее с силой по лицу, в живот, по спине. Не веря собственным глазам, он избивает девушку, рвет на ней одежду и тащит на кровать. В припадке бешенства он почувствовал возбуждение от прикосновения к ней, но минутное желание близости тут же сменяется отвращением. Он снова бьет ее по лицу.

– Сама ты шалава! – говорит он и плюет ей в лицо.

Вот и все. Ее обессиленная рука падает. Лицо в крови, под глазом – синяк. Она похожа на уличную женщину: по щекам течет тушь, под носом мокро, волосы рассыпались в кошмарном беспорядке. Она не может унять рыданий.

– Я шалава, я шлюха, – выла она, ползая на корточках.

А Панаев, глядя на девушку, уже почти остыл. И, пользуясь тем, что путь свободен, пробирается по стенке к дверям. Робость вновь начинает возвращаться в его душу. Открыв дверь, он еще медлит, как бы желая продолжить наказание. Но она уже не обращает на него внимание и только повторяет:

– Я шлюха!..

– После этого ты ее больше не видел? – спросила Лариса у Панаева.

– Нет, – нехотя ответил тридцативосьмилетний Сергей. – Так, видел мельком где-то через полгода. Но все уже перегорело. По-моему, отец ее к тому времени уже бросил.

– А с отцом ты разговаривал о ней?

– Нет, мне было стыдно. Но и она вроде бы ничего не рассказала отцу о том, кто ее избил…

– Это серьезная психологическая травма, – раздался вдруг приятный мужской баритон, совершенно не похожий на панаевский.

Лариса повернулась к двери и увидела плотного мужчину лет сорока, с заостренными, как у покойника, чертами лица. В нем она узнала нынешнего сожителя Вероники, адвоката Романа Исааковича Либерзона.

Во всей его внешности было слишком много напыщенного самолюбования не в меру интеллигентного человека. По крайней мере, именно так выражала свое мнение о нем Нонна Леонидовна.

– Нас опять подслушивали, – сокрушенно констатировала Лариса.

Либерзон, не обратив на нее никакого внимания, поправил на переносице очки в роговой оправе и, поморщив лоб, растянуто сказал:

– Глубокая душевная травма. Чем не основание для системы защиты?

Он еще раз нахмурился и вопросительно взглянул на Панаева.

– Душевная травма одурманенного подростка. Это твой случай, Серега! Я смогу тебе помочь.

– Надо же, сколько помощников! – язвительно заметил Панаев. – Нелегкая работа – из болота тащить бегемота.

– Нет, ну надо же! Мы все хотим помочь этому убийце и мошеннику, а он еще нам хамит! – В комнату вошла, заламывая руки и кривя презрительно губы, мадам Харитонова.

Видимо, почвы для ее эмоциональных выплесков в той комнате уже явно не хватало.

А Либерзон тем временем продолжал:

– С научной точки зрения ты, Серега, не виноват. Ты действительно не отвечал за свои поступки.

– Какие поступки? – вскричал Панаев. – Рома, ты что, мне шьешь дело? Я говорил только о том, что избил шалаву своего батька двадцать лет назад…

– Серега, успокойся! – Либерзон подошел вплотную к Сергею. – Никто не хочет тебя посадить. Мы хотим по возможности вообще замять это дело. Если, конечно…

Роман Исаакович взглянул на Ларису.

– Это просто какой-то кошмар! – Нонна Леонидовна считала за благо постоянно вмешиваться в разговор. – Это катастрофа! И все это на мою больную голову. Зачем я отдала свою дочь за этого жулика?!

– Мама, прекрати, – вступила в разговор из-за ее плеча Вероника.

– Он еще ответит за свои злодеяния, – пророческим шепотом загундосила «железная леди», стоя в дверях и потрясая наманикюренными кулаками в серебряных кольцах.

– Пошла на х…! – крикнул ей Панаев.

– Быдло. Ну, форменный идиот! – всплеснула руками Харитонова, буквально выставляемая за дверь собственной дочерью.

Когда дверь за ними наконец закрылась, Панаев, глядя на адвоката горящими глазами, спросил:

– Ты что, действительно считаешь, что я грохнул эту толстую биксу в ванной?

– В собственной ванной! В собственной! – снова заорала Нонна Леонидовна, врываясь в комнату. – Смотрите, он еще и отнекивается!

– Пошла на х…! – спокойно повторил Панаев.

Лариса не обращала внимания на эту перепалку: она анализировала полученную информацию.

А что, если девушка из юношеских лет, как бы ни неприятна была их первая встреча, встретилась на его пути, допустим, спустя несколько лет? Неожиданно? Может быть, в интимной обстановке? Как знать, что могло вызреть из этой истории? Но расспрашивать Панаева в присутствии стольких людей не имело смысла.

Котова обвела взглядом комнату. Она увидела лысоватого крепыша Либерзона, который, ходя из угла в угол, что-то пытался доказать и в чем-то убедить своего оппонента и подзащитного. Ерзающую на стуле Веронику, которая боялась, что мама снова ворвется в комнату с проклятиями. Панаева, который откровенно устал от этого кошмара.

– Может быть, ты все-таки не помнишь? Может быть, ты принудил эту женщину силой заниматься с тобой сексом? Может быть, ты не хотел убивать, а просто так получилось? – методично наседал Либерзон.

– Я не делал этого, – вяло сопротивлялся Панаев.

– Может быть, ты просто хотел ее унизить, решил запугать пистолетом? Просто так получилось, – Либерзон прищурил левый глаз. – Случайно, так сказать, неожиданно…

– Нет.

– Кстати, Сережа, где пистолет, из которого было совершено убийство?

– Я не знаю…

– Ты писал эту записку, это же твой почерк! – предъявлял вещественное доказательство Либерзон. – Ее нашли в ванной, на полочке, около банки с зубными щетками.

– Я не писал…

Лариса еще раз посмотрела на Панаева, словно стараясь понять, где этот человек говорит неправду, а где искренен. У нее складывалось впечатление, что где-то скрывается тайна. И что Панаев не до конца откровенен.