Света Тень – Мои путешествия во сне и наяву. Сборник рассказов (страница 3)
и самое забавное, что Саша тоже во сне заснул перед пробуждением, до звонка будильника лёг спать!
Ёжик-телефон
Ёжик-телефон, как же это неудобно. Он всегда куда-то убегает, приходится вечно его искать, потом, когда найдёшь, чтобы ответить на звонок или набрать номер, целое дело развернуть, свернувшегося от страха в клубок, колючего ёжика. Но даже если тебе это удалось, то набрать нужный номер та ещё задачка, ведь живой ёжик очень боится щекотки и, извиваясь, так и норовит уколоть иголками и снова свернуться в клубок, понятно, что мне так и не удалось позвонить с телефона-ёжика во сне.
У меня их было два. Оба они были игрушечные, но живые, коричневые, бархатные, со снимающимся париком-иголками, но я так и не рискнула снять иголки полностью, побоялась, вдруг он сломается? Один был с кнопками пуговицами на пузе, белые, пластмассовые пуговки полупрозрачные на две дырки, это был боле-менее удобный, а второй так и без оных, кнопки надо было наощупь жать, поэтому набрать нужный номер почти невозможно, я его сразу отпустила, он отталкивал меня лапками, не хотел сидеть смирно, а я не могла понять на что я жму, двойка это или шестёрка? Поймав второго, развернув бережно, чтобы не повредить, я стала вспоминать где какая цифра, ведь на пузе были просто пуговицы кнопки, но и этот ёжик на месте не сидел, отталкивал меня лапками, сворачивался в клубок, а номер длинный, одиннадцатизначный, я сбилась на половине, начала заново, снова сбилась, подумала, есть ли у ёжика громкая связь? а если нет, то как его прикладывать к уху, такого колючего и живого? и бросила эту гиблую затею, нет, ёжик-телефон – это исключительно неудобное средство коммуникации.
Фашисты
Фашисты, снились фашисты, с самим герром Гитлером во главе. Наши прятались под мостом, стоя по горло в ледяной воде, дрожа от холода, весна, только лёд сошёл, стуча зубами, готовые в любой момент занырнуть с головой, если фашисты заглянут под мост. Это я придумала там спрятаться, Фашисты ходили сверху, прямо над нами, скрипя досками, топча мост тяжелыми сапогами с пулемётами наперевес, слышалась лающая немецкая речь. Они уже расстреляли местных жителей, поэтому мы и спрятались. У меня за спиной рюкзак, в рюкзаке вещи и документы, всё промокло, а ладно, высушу, главное не простыть после купания, главное выжить, а где сохнуть, куда прятаться? нашу избу мы утопили тут же в речке, опустили подъёмным краном, хотели уйти в лес к партизанам, но сейчас уходить нельзя, мокрые, а на улице бодрящая весенняя прохлада, снег только сошёл, лишь желтеют кустики прошлогодней пожухлой травы, тихо колышутся на ветру сухие травы. Нас человек десять, есть и маленькие дети, лишь бы не расплакались, и себя погубят и нас. Но вот фашисты ушли в деревню, мы вылезли на берег, холодно, страх как, пошли в местную школу греться, сушиться, на свой страх и риск, а там они, фашисты же, и Гитлер, сидят за большим столом, обедают, подобрели от еды и выпитого, нас приглашают за стол в добровольно-принудительном порядке. Мы сидим, скромно отвечаем на вопросы фашистов, голодные и продрогшие, мы не в силах отказаться от немецкого угощения, да и не откажешь тут, сразу расстрел. Да и угощение это на самом деле наше у нас же и отобрали. Наскоро, давясь кусками, глотаем холодные куски варёного мяса, варёную рассыпчатую вкусную, горячую картошку. закусывая зелёным луком и икая. Подали десерт, я делаю знак глазами нашим, пора уходить. Гитлер разморенный выпитым виски, блаженно расстегнув пуговицы на кителе, полулёжа в кресле, обмякнув от еды беседует с Бернардом, он неплохо говорит по-русски. Наши выходят тихо изо стола, по пути набивая карманы десертом, пирожными, кусками торта. Бернард своими длинными руками размеренно отправляет в огромный рот кусок за куском, а Васька слушает, да ест, довольно мыча и поддакивая, соглашаясь во всём с Гитлером, даже и не слушая его толком. Он не замечает моих взглядов, наши уже все в дверях, есть шанс уйти живыми и сытыми, но глупыш Бернард делает вид, что не видит меня или и вправду не видит, слишком занят едой, и успевает набить живот, не понимая, какая опасность ему грозит, я же сержусь на него, но, как мать, не могу бросить сына, и не ухожу, рискуя и своей жизнью тоже. Тут звонит будильник, и Гитлер остался там, а я сбежала в этот мир от фашизма, чему несказанно рада, миру мир, пису пис, нет войне, хандэ хох и всем счастья:)
Три сна за одно утро
Нора, старая добрая Нора, ты живёшь в моих снах. Именно тебя позвала я на защиту дома, когда к нам в дом, сломав окно веранды, забрались хулиганы, и ты, хоть и старая, но всё ещё крепкая, на слабых ногах прошла и вцепилась в руку негодяю, и ты кусала и рвала, но сил уже нет, совсем нет, и вот уже мне надо тебе помогать, моя старушка, где ты? где ты сейчас, когда я проснулась?
И снова я курила, сигареты, у меня во сне странный дом, с верандой полукругом на первом этаже, но чтобы забраться, надо постараться, пьяная девушка хочет ко мне попасть, я курю на веранде, она просит открыть окно, я ухожу, делаю вид, что её не слышу и не вижу, тогда она и её друзья ребята разломали окна, а новые заказывать – это двадцатка минимум, а то и все пятьдесят, где мне столько денег взять?
А в другом сне я лежу в больнице в палате, моя кровать у окна, всего кроватей три в палате, врач ругает меня за тумбочку, под ней пыль.
– У других тоже есть тумбочки, – возражаю я.
– Но они не стоят у окна и не загораживают проход под батареей, чтоб помыть пол, – объясняет мне доктор.
– Ладно, уберу тумбочку, – вздыхаю я, – тогда вы отпустите меня домой?
Ещё осколок сна. Дом, большой, старый, каменный, с белыми колоннами, поддерживающими крышу, с обшарпанными стенами, тёмный внутри, с заколоченными досками большими окнами, старый, очень старый дом. Внутри дома построено ещё два дома, маленькие и деревянные, но тоже старые, похожи на декорации к фильму. Я гадаю, что было вначале – большой дом построили или эти два внутри? В одном из них живет Аркаша. Аркаша тут же рядом, он очень худой, кожа да кости, все это его вегетарианская диета, и бритый, я помню Аркашу крепкого, пузатого, мордатого, бородатого, волосатого и поэтому не узнаю, только голос прежний, будто взяли Аркашу и посадили в чужое тело. Он смеется, – Это все еще я, просто похудел и побрился.
Сон на старый новый год
сегодня приснилась всякая чушь и много.
1. Питер, я это Бернард и я поступаю в университет, подхожу к красной круглой стене, разглядываю узоры из кирпича, и вдруг начинаю взлетать, всё выше и выше, неведомая магнитная сила меня поднимает над городом, красота, ломота в передних зубах, взгляд сверху, как с квадрокоптера, но вот сила отпустила, и я уже внутри этого красного завода не завода, университета, мне объявляют, что я поступил, мои балы 7/6, проходной 3/3, а всё потому, что я смог взлететь, оказывается у них там внутри такой прибор, который считывает желания, что без силы мысли ты не полетишь, далеко не все мальчики смогли это сделать. Внутри бегают, играют щенки, у одной малявки на шею намотан строгач с поводком, я спрашиваю, – зачем? учитель говорит, что собачулька любит убегать, чтобы было легче поймать. я снимаю ошейник, разматываю с шеи щенка, объясняя свой поступок тем, что другой щен может сломать зубы о железо, хотя мне просто жаль щенульку, приходится носить такую тяжесть на шее.
2. опять Питер, но я это я, тут же моя мама, мы в гостинице, вокруг, в холле много народу, светские львицы в длинных, вечерних платьях и на каблуках, с модными причёсками, макияж, накрашенные ногти, пьют шампанское в высоких бокалах, мама нашла мне работу, даёт телефон, её подруга ищет верстальщика, оплата 8 тысяч в день, в чем подвох? оказывается работа один день в неделю, мне плохо слышно, так как две пьяные дамы устроили разборки, они дерутся, причёски растрепались, одна на другой порвала платье, вывалилась старая грудь, дамам за пятьдесят, дама в разорванном платье в бешенстве, та, другая делает неприличный жест, хватает сосок и отсасывает, поэтому эта задирает подол платья, обнажив панталоны в мелкий цветочек, залазит рукой себе в жопу, а потом этой грязной рукой мажет своей сопернице затылок говном, теперь уже та в бешенстве, и делает те же движения, дурной пример заразителен, тоже задирает подол, показывая всей утонченной публике своё нижнее бельё, залазит рукой в штаны и ковыряется в жопе. Я думала было вмешаться, но отвращение побороло, в чужом говне мараться не захотелось, пусть сами разбираются. Я отхожу подальше, чтобы случайно не вляпаться, кричу в трубку, слышно плохо, уточняю в какой программе работать, сколько полос верстать, понимаю, что тётка на том конце ничего мне сказать точно не может, и что для Питера это не такое уж и заманчивое предложение, ехать в ****я, да и денег маловато, учитывая тот факт, что тут мне надо снимать жильё, вот если бы работать хотя бы три дня в неделю. Шум и гам такой, что совсем ничего не слышно, и я прощаюсь.
3. Я захожу в мамин подъезд, нижняя дверь открыта, а вот вся площадка перед входной дверью на втором этаже завалена всяким хламом, диваны, матрасы, телевизоры, тумбочки, доски – не пройти. Тут появляется отец, яки Моисей, раздвигает руками хлам посредине, образуя проход, поднимает матрас стоящий на попа в сторону, я прохожу, папа опускает руку и проход снова закрыт, незнающий человек и не поймет, как тут пройти.